Нелюдь
Шрифт:
– Я тебя не просил! – заорал Камский, и пустота мгновенно замолчала. – Не тебя!
– Это ты сейчас так говоришь, – с невыносимой уверенностью парировал голос. – А тогда тебе было всё равно, кто поможет. А другой бы всё равно не помог, можешь мне поверить. Хотя вру: исключения бывают. Но это такая изумительная редкость… Он считает, что вы должны всё сами, он много чего считает, вразрез с вашими представлениями о нём. Я знаю, не сомневайся.
– Но… одиннадцать лет… – растерянно пробормотал Константин. – Почему ты не забрал сына сразу, тогда? Или платой был не он? Или… из-за Альбины?
– Соображаешь, – одобрительно хмыкнула пустота. –
У Камского вдруг возникло ощущение, что это не все ответы. Есть что-то ещё, припасённое пустотой напоследок, заключительный штрих…
Догадка заставила его сделать новый шаг к выходу.
«Быстрее!»
Сумерки сменились тьмой из сна, с теми же звуками и запахами. Свет в прихожей, до которой оставалось метров тридцать, стал почти ослепительным.
«Быстрее!!!»
На освещённый пятачок из тьмы шагнуло не меньше дюжины невысоких силуэтов.
Дети.
Камский невольно сбавил скорость, а потом и вовсе остановился. Его и продолжающих выходить в свет детей разделяло чуть больше десяти метров. До порога, за которым было спасение, – около пятнадцати.
– Родители отдают мне их чаще, чем ты можешь себе представить…
Голос звучал прямо за спиной. Дети стояли скученно, освещённый кусок не вмещал всех, но никто не зашёл в прихожую, словно порог был непреодолимой чертой. Константин чувствовал: он видит не всех, тьма скрывает гораздо больше детских фигурок. Лица были почти неразличимы, и всё же Камскому казалось, что дети смотрят на него безо всякой приязни…
– Иногда за ними приходят, чтобы забрать обратно. Но это такая же редкость, как и его помощь… Знаешь, даже если бы я мог забрать его тогда, я бы не стал… Потому что знал: ты смиришься с потерей нерождённого; но без рассуждения придёшь за ним после того, как он станет для тебя самым дорогим. Если ожидание может дать двойную выгоду, я предпочитаю ждать. Все, кто добровольно заходит ко мне, становятся моими. Ты – пришёл сам.
– Ты же сказал, что я могу забрать его, – с ненавистью проговорил Камский. – Что всё получится…
– Я сказал: «Если очень хочешь – всё получится», – поправила тьма. – Или ты уже сдался? Иди, ещё совсем чуть-чуть.
– Убери детей…
– Не могу. Это их единственное право здесь: когда за кем-нибудь из них приходят, остальные решают – как быть…
– Убери!
– За большинством уже некому вернуться…
– Убери, тварь!
– …а, ты знаешь, что такое детская жестокость в сочетании с безнадёжностью?
– Убери!!!
– Если им суждено оставаться здесь, то они никому и никогда не позволят уйти. Так для них выглядит справедливость.
– Убери, прошу…
– Ты можешь уйти сам, без сына. Они разрешат. Осталась минута, думай… Не перешагнёшь порог до её окончания – останешься здесь навсегда.
Константин бросился вперёд, сосредоточившись только на одном: не упасть. Тараном прошиб несколько первых рядов, остервенело попёр к двери. Безжалостно пинаясь, качая корпусом, не давая ухватиться за одежду. Вместе с Женькой они весили центнер с третью. Главное было – не сбавлять напора, рваться вперёд, к свету…
Взгляд невольно выхватывал из сутолоки отдельные лица. Не похожие друга на друга, но одинаково искажённые злобой и ненавистью к людям, которые осмелились напомнить, что где-то есть другой мир, без страха и боли…
Он пробился больше чем наполовину,
и – завяз. Детские тела нахлынули со всех сторон, сдавили, начали оттеснять назад.Женька обречённо скулил в ухо. Камский сделал ещё один рывок, запнулся, упал на колено. В следующую секунду Константину показалось, что его хотят разорвать на части: детские руки хватали за одежду, волосы, уши, тянули в разные стороны…
Почти сразу его окончательно сбили с ног, куда-то поволокли. Звуки и запахи внезапно исчезли, вокруг стояла жуткая, невозможная тишина. Потом её ненадолго спугнул хлопок закрывшейся в отдалении двери…
Камский намертво прижал к себе сына и держал, держал, даже не допуская мысли – отпустить…
Монстр с множеством детских лиц тащил Константина и Женьку всё дальше.
Во тьму.
Высовск, конечная
«…боль правит в этом мире», – Инна с трудом задавила желание проорать продолжение чернушной считалки на весь вагон электрички, переполошив редких попутчиков.
Голос, поселившийся в голове с полчаса назад и постоянно декламирующий жутковатый стишок, был даже не отрешённым: неживым. От него не получалось избавиться или хотя бы ненадолго заглушить. Он напрочь вытеснил другие мысли, оставив только связанные с ним эмоции: смятение и непонимание в первые минуты, укореняющееся раздражение – следом. Теперь Инна испытывала нарастающую злость, имеющую все шансы превратиться в нечто большее и пугающее.
«Пять! Беги, беги опять…»Ощущение собственного бессилия, пульсирующего под коростой покрывшей сознание злости, было не всепоглощающим, но устойчивым. Сродни нахождению в смирительной рубашке в то время, когда на щёку сел комар. Вроде и вреда особого нет, но невозможность прихлопнуть бесит больше всего.
«Шесть! Тебя заждались здесь…»Инна скрипнула зубами, сильно вдавила ноготь безымянного пальца в мякоть большого. Боль ничего не изменила, сучья считалка продолжала терзать сознание. В происходящем отчётливо проявлялась схожесть с пыткой водой, капающей на темя. Те же монотонность и однообразие, к которым исподволь начинало примешиваться тягостное предчувствие безумия.
Электричка снижала скорость, справа в меланхоличный октябрьский пейзаж втянулась мокрая тёмно-серая лента перрона, рассчитанного на четыре вагона. За окном проскочил прямоугольный щит с надписью «Шапкино», лица редких ожидающих были под стать звучащему в голове Инны тенору – тусклые, равнодушные. Возможно, впечатление усугубляли резко обозначившиеся сумерки, притащившие с собой липкую, вездесущую морось. Возможно…
Вагон Инны был первым, но новых пассажиров в Шапкино не прибавилось. Последней попутчицей стала грузная и неопрятная бабка лет семидесяти, севшая на станции с анатомическим названием «Ребровская» четверть часа назад. Таких зачастую называют лаконичным и образным словцом «квашня».