Нелюдь

Заглянув мне в глаза, он не спросил ни слова. А просто шагнул в сторону и предложил:

— Заходи…

Я зачем-то кивнул, сгорбил плечи, переступил через порог и остановился.

Жрец задвинул засов, и, не глядя на меня, неторопливо побрел по направлению к невысокой пристройке, прилепившейся ошую от храма.

Я поплелся следом. И, оказавшись небольшой комнатке, заставленной деревянной мебелью, прислонился к стене рядом с дверью.

— Садись… — голосом, не терпящим возражения, приказал жрец. Потом подошел к сундуку, стоящему у стены, вытащил из него пару свечей и воткнул их в подсвечники.

Я опустился в странное кресло с сильно наклоненной назад деревянной спинкой, положил руки на подлокотники и вытянул ноги.

Старик зажег свечи, потом сел в кресло напротив меня и уставился мне в глаза:

— Ты выгорел… Весь…

Я молча кивнул.

— Но выгорел очень давно, а от тебя пахнет свежей кровью. Почему?

Я по своему обыкновению пожал плечами… и услышал приказ:

— Раз пришел — рассказывай!

— Забрал жизни кровников…

— И теперь ты хочешь уйти?

— Да…

Жрец замолчал. Надолго. И я, решившись, задал вопрос, который мучил меня все эти годы:

— Я слышал, что Двуликий может даровать Посмертие. Тому, кто уйдет раньше, чем предписано. И воссоединить его с теми, кого он любил… Это так?

— Так… Но за это придется заплатить! Тебя это не пугает?

Я оскалился:

— Нет!

— Плата может оказаться слишком высокой…

— Я хочу воссоединиться со своей семьей. И ради этого сделаю ВСЕ…

Глава 10. Баронесса Мэйнария д'Атерн

Седьмой день четвертой десятины второго лиственя.

…Рука, прикоснувшаяся к плечу, была огромной и шершавой. Я мурлыкнула, потянулась и, не открывая глаз, стянула одеяло к пояснице. Чтобы подставить спину под редкую, но такую любимую ласку. А папа взял и убрал руку! А когда я возмущенно засопела, рыкнул:

— Пора вставать!

Я расстроенно вздохнула, открыла глаза, непонимающе уставилась на невесть откуда взявшуюся в моей комнате лучину и вспомнила, что отец — в Авероне, а я…

— Ой!!!

Одеяло мигом оказалось на голове и… открыло взору Бездушного мои голые ноги!

Я почувствовала, что вот-вот сгорю со стыда, попыталась их укрыть и… услышала спокойный голос Бездушного:

— Пора ехать… Вставайте… Не смотрю…

… Не смотрел. Действительно: стоял у окна, пялился наружу и с хрустом чесал щетину на подбородке.

Я тихонечко соскользнула с кровати, поморщилась от боли в стопе, покосилась на неподъемный сундук, все еще придвинутый к входной двери, и… не поверила своим глазам: на нем лежало пусть простенькое, но платье!

В это время ожил Бездушный. И, не поворачиваясь, негромко пробормотал:

— Там — вода… Помойтесь…

…Кроме бака с исходящей паром водой, в комнате откуда-то появилась на редкость топорно сделанная шайка, банка с мыльным раствором, деревянный гребень, рушник и… потрепанные женские сапожки, вышедшие из моды эдак лиственей пятьдесят тому назад.

Окинув взглядом все это «великолепие», я повернулась, было, к Крону, чтобы попросить его хоть на десять минут выйти из комнаты, чтобы дать мне возможность привести себя в порядок… и увидела, что его десница нежно оглаживает зарубки на Посохе Тьмы! У меня тут же перехватило дух — я вспомнила, о чем нам твердил брат Димитрий:

«Никогда не показывайте Бездушным свои слабости. Ибо они ими обязательно воспользуются…»

«Не покажу…» — пообещала себе я, покосилась на стоящего ко мне спиной мужчину и вытащила из-под кровати ночную вазу…

… Натянув на ногу правый сапог, я встала… и снова уселась на кровать: он был велик. И разбит. Настолько, что под подушечкой большого пальца, вдоль ребра стопы и под пяткой чувствовались сапожные гвоздики.

— Мал? — односложно спросил Бездушный.

— Велик. И колет… — стараясь не смотреть ему в глаза, буркнула я.

Кром пожал плечами и… встал передо мной на колени! Потом аккуратно стянул с моей ноги сапог и засунул туда руку…

Несколько мгновений ожидания — и в его глазах мелькнуло удовлетворение:

— Нормально…

«Нормально?!» — мысленно возмутилась я. И… застыла: Кром вытащил из ножен кинжал и потянулся ко мне!!!

Я зажмурилась, сжала кулаки и изо всех сил напрягла мышцы живота. А потом услышала хруст ткани и… приоткрыла один глаз.

Оказалось, что Бездушный вымещал свою злость на брошенной мужской рубахе!

Выместил. Потом снова опустился на колени, вцепился в мою ногу и… принялся наматывать на нее кусок полотна!

«Дура… — облегченно подумала я. — Зачем ему тебя убивать, если ты — ключ к душам графа Грасса и его вассалов?»

Тем временем Кром расправил получившийся чулок и аккуратно натянул на него сапог. Потом поднял голову и вопросительно посмотрел на меня.

Я не сразу, но догадалась, что ему от меня нужно. И встала.

Сапог сел, как влитой — не болтался, не жал и не колол.

— Хорошо… — честно призналась я.

Бездушный кивнул и жестом приказал мне сесть…

Села. Дождалась, пока он замотает мне левую ногу, и снова встала. Прислушалась к своим ощущениям. Потом сделала шаг пораненной ногой и… чуть не сказала Крому спасибо! Хорошо, что вспомнила слова брата Димитрия:

«Слуги Двуликого — суть воплощенное Зло. Поэтому то, что радует нас, заставляет их страдать и наоборот. Вы улыбаетесь — они злятся. Вы смеетесь — они скрипят зубами от бешенства. Вы любите — они ненавидят! Вы расстроены — им хорошо. Вы корчитесь от боли — они радуются. Вы вне себя от ужаса — они счастливы! Кстати, не вздумайте мерить их по себе. Ибо даже это — шаг к Неверию…»

Удержалась. И кивнула. Так, как делал он:

«Хорошо…»

Это его устроило:

— Тогда идем. Завтракать…

…В черном зале не оказалось ни посетителей, ни слуг. Только хозяин «Разбитого бочонка», который, зажав между коленей лавку, приколачивал к ней отломанную кем-то ножку.

Увидев нас, он отложил в сторону молоток, достал изо рта гвозди и, стараясь не пялиться на шрам Меченого, поинтересовался, будем ли мы есть.

Кром кивнул, прошел к самому дальнему столу и сел спиной к стене. Прислонив Посох Тьмы к столешнице и поудобнее передвинув чекан.