Непоседы

Остальные краны обслуживают городские стройки. Они суетливее старшего брата-богатыря и за большим грузом не гонятся. Висящие на их стрелах контейнеры со строительными материалами громоздкие бетонные блоки походят на детские кубики.

Один кран не работает. Если разобраться, временное бездействие механизма дело естественное, но оно озабочивает Ивана Ильича. Он мысленно перебирает возможные причины его неподвижности, и их оказывается очень много: кран мог быть только еще установлен и не приступал к работе или, наоборот, бездействует после окончания строительства. Могла сломаться какая-нибудь из многочисленных частей сложного механизма. Мог отсутствовать крановщик (что, в свою очередь, можно было объяснить многими обстоятельствами). Не исключались и другие причины, вплоть до нераспорядительности начальника строительства или прораба.

"Дался мне этот кран!" - досадует на себя Иван Ильич и пытается переключить внимание на что-либо другое, но от навязчивой мысли отделаться нелегко. Наблюдательность и жизненный опыт помогают ему отыскивать все новые и новые причины бездействия крана, но не дают права остановиться на какой-нибудь из них, наиболее вероятной.

Разгадка тайны подсказывается неожиданным и странным движением крана-бездельника. Не подняв никакого груза, его стрела плавно описывает в воздухе кривую и потом сейчас же возвращается на место, чтобы застыть в исходном положении.

"Вот оно в чем дело!" - хочется воскликнуть Ивану Ильичу.

Явно бесцельное движение стрелы сказало об очень многом. Кран исправен, крановщик на рабочем месте, но... им нечего делать. Они бездействуют из-за перебоя в доставке материалов!

Иван Ильич живо представляет, что происходит сейчас на стройке. Он видит озабоченного прораба, поглядывающего то на часы, то на дорогу, по которой должны подойти грузовики. Скучают от вынужденного безделья рабочие: ребята, собравшись небольшими группами, курят, более общительные девушки гурьбой сидят в холодке и невесело болтают. Тошнее всего приходится невиноватому виновнику общего простоя - крановщику. Сидя в будке, он изнывает от жары и скуки. Бесцельный размах стрелы крана был чисто человеческим движением, он передавал душевное состояние крановщика - его скуку, досаду, нетерпение. Иван Ильич может даже представить себе слова, которыми механизатор поминает нерасторопных снабженцев или транспортников.

Загадка бездействующего крана не так уж сложна, но для того, чтобы разгадать се и представить себе правдивую картину стройки, нужно иметь и проницательность, и знания, достигнутые опытом жизни, и (пусть совсем небольшой!) талант художника. Иван Ильич решил задачу, но его гордость довольствуется скромной похвалой.

"Что ни говори, а жизнь и людей я немного знаю!" - думает он.

– Товарищ Касаткин, Андрей Андреевич освободился и ждет вас, - говорит ему Елена Михайловна.

Порог секретарского кабинета Иван Ильич перешагивает с неуспевшей сбежать улыбкой.

2.

– Как, понравилась Сибирь?

Сибиряки любят задавать приезжим такой вопрос. При этом они спрашивают так, будто речь идет о самом родном и близком для них человеке. Можно подумать, что они сами если не принимали участия в сотворении Сибири, то по меньшей мере были ближайшими товарищами Ермака Тимофеевича. Секретарь Красносибирского обкома партии Андрей Андреевич Ельников отнюдь не был исключением из правила.

– Что ж о Сибири говорить!
– вздохнув, сказал Иван Ильич.
– Велика, хороша, богата!..

По-видимому, несомненная искренность ответа удовлетворила Андрея Андреевича, потому что он перешел на дружеское "ты".

– Рассказывай по порядку, где был, что видел?.. Меня, признаться, твоя поездка крепко заинтересовала.

Иван Ильич успел узнать и увидеть многое. Если бы целью его поездки была регистрация фактов, он мог бы выложить их целую гору, не заботясь о том, хорошее или плохое произведут они впечатление. Но какой от этого толк? Были важны не сами факты, а выводы и предложения, которые следовало из них сделать. Для того чтобы судить объективно, надлежало пользоваться только фактами характерными. Если Иван Ильич и позводил себе упомянуть об одном преступлении (сам факт преступления был нехарактерен), то только потому, что преступление было поганым цветком, распустившимся на стебле сорного растения - невнимания к быту рабочих комбината. Легче и проще всего было сорвать и затоптать ногами ядовитый цветок, но Иван Ильич охотился не за цветком, а за корнем сорняка и за семенами, которые он мог разбросать вокруг себя.

Читатель, конечно, хорошо помнит горячую речь Ивана Ильича на тавровском совещании работников оргнабора, и это избавляет автора от повторения многих его высказываний. Многое узнав, Иван Ильич только укрепился в своих убеждениях. Больше всего возмущали его всякого рода "трудности", являвшиеся прямым результатом равнодушия к "непоседам", а иногда и порождением излишнего административного усердия. Сила, затрачиваемая непоседами на преодоление таких "трудностей", могла быть с большим успехом использована на самом производстве.

Исчерпав все метафоры садоводческого и ботанического характера, он неожиданно (возможно, причиной тому было письмо дочери) сослался на опыт подрывников.

– Можно, конечно, речные пороги преодолевать, но это имеет смысл, если один раз плыть приходится. Но, если по реке большое плаванье началось, лучше всего всякие пороги раз навсегда к чертовой матери взорвать.

Расход на взрывчатку, по мнению Ивана Ильича, оправдался бы первой навигацией.

К главной теме разговора Иван Ильич подошел исподволь:

– Доводилось мне, Андрей Андреевич, на многих передовых предприятиях бывать, где кадры прочно держатся, и везде я одно и то же видел: производственный патриотизм. Самое место такому патриотизму на комбинате быть, а его, прямо скажу, недостаточно...

– Чем ты это объясняешь?

– Патриотизм - это, Андрей Андреевич, вещь горячая. Про него так и пишут: "горячий" и "пламенный". По природе своей он холода и сырости не терпит. А о какой теплоте может идти речь, если на комбинате настоящей общественной жизни нет? Там она ключом кипеть должна!

– Кто же виноват в этом?
– спросил Андрей Андреевич, внимательно следя за лицом Ивана Ильича.

– О виноватых говорить не хочу. Может, и есть они, но правильнее рассуждать так: предприятие молодое, народ туда из разных мест приехал, по-настоящему сплотиться в коллектив не успел, иные не огляделись еще, другие по родине скучают. Приехавшие земляки по большой территории разбросаны... Все ведь это понять надо... Это, так сказать, естественные препятствия для общественной работы. Ну и администрация... Есть такие люди, что только в силу приказов и распоряжений верят. Вот один факт, небольшой, но показательный. Когда на дальнем карьере поселок строили, с размаху всю тайгу свели, ни одного деревца не оставили. Молодежь эту ошибку исправить захотела. Подготовили весной воскресник леса. Как будто в тайге об этом говорить смешно, но так уж вышло... Посадочный материал привезли и начали ямы копать... Тут, откуда ни возьмись, начальство: "В чем дело?.. Кто разрешил, с кем согласовано?.." И началась канитель. К тому времени, пока вопрос согласовывали и утрясали, ребята остыли и разошлись... Тем дело и кончилось. Или вот еще. Первую комсомольскую свадьбу под дождиком праздновали, потому что строительство клуба в прошлом году законсервировали, а помещение столовой предоставить не захотели по санитарным соображениям. И здесь оправдание: "привыкайте к трудностям!"

Поймав себя на том, что выложил подряд два отрицательных факта, Иван Ильич оборвал речь рывком:

– С общественной работы начинать нужно. Душу в дело вдохнуть!

– Какие же формы общественной работы ты рекомендовать можешь?

– Того, что сама молодежь придумает, я не выдумаю. Полагаю, однако, Андрей Андреевич, что не грех чужим хорошим опытом попользоваться: пустить по объектам рейдовые бригады, движение рационализаторов поддержать, для охраны порядка дружины создать, самодеятельности помочь. Спорт во всех видах культивировать. Рабочий контроль над торговлей и общественным питанием наладить. Бытовыми вопросами заняться. И свадьбами пренебрегать не следует.