Нерв
Шрифт:
«Как по Волге-матушке…»
Как по Волге-матушке, по реке-кормилице Все суда с товарами, струги да ладьи, И не надорвалася, и не притомилася, Ноша не тяжелая, корабли свои. Вниз по Волге плавая, прохожу пороги я И гляжу на правые берега пологие. Там камыш шевелится, поперек ломается, Справа берег стелется, слева поднимается. Волга песни слышала хлеще, чем «Дубинушка», В ней вода исхлёстана пулями врагов. И плыла по матушке наша кровь-кровинушка, Стыла бурой пеною возле берегов. Долго в воды пресные лились слезы строгие. Берега отвесные, берега пологие Плакали, измызганы острыми подковами, Но теперь зализаны эти раны волнами. Что-то с вами сделалось, берега старинные, Там, где стены древние, на холмах кремли, Словно пробудилися молодцы былинные И, числом несметные, встали из земли. Лапами грабастая, корабли стараются, Тянут баржи с Каспия, тянут-надрываются, Тянут, не оглянутся, и на версты многие За крутыми тянутся берега пологие. Пожары
Пожары над страной Все выше, жарче, веселей. Их отблески плясали в два притопа, три прихлопа, Но вот судьба и время Пересели на коней, А там в галоп, под пули в лоб. И мир ударило в озноб От этого галопа. Шальные пули злы, Глупы и бестолковы, А мы летели вскачь, Они за нами в лет. Расковывались кони, И горячие подковы Летели в пыль на счастье тем, Кто их потом найдет. Увертливы поводья, словно угри, И спутаны и волосы и мысли на бегу, А ветер дул и расправлял нам кудри И
Все относительно [39]
О вкусах не спорят, есть тысяча мнений, Я этот закон на себе испытал. Ведь даже Эйнштейн, физический гений, Весьма относительно все понимал. Оделся по моде, как требует век, Вы скажете сами: «Да это же просто другой человек!» А я — тот же самый. Вот уж действительно Все относительно, Все-все, все. Набедренный пояс из шкуры пантеры. О да, неприлично! Согласен, ей-ей, Но так одевались все до нашей эры, А до нашей эры им было видней. Оделся по моде, как в каменный век! Вы скажете сами: «Да это же просто другой человек!» А я — тот же самый. Вот уж действительно Все относительно, Все-все, все. Оденусь как рыцарь я после турнира, Знакомые вряд ли узнают меня. И крикну как Ричард я в драме Шекспира: «Коня мне! Полцарства даю за коня!» Но вот усмехнется и скажет сквозь смех Ценитель упрямый: «Да это же просто другой человек!» А я — тот же самый. Вот уж действительно Все относительно, Все-все, все. Вот трость, канотье, я из НЭПа, похоже? Не надо оваций, к чему лишний шум? Ах, в этом костюме узнали, ну что же, Тогда я надену последний костюм. Долой канотье, вместо тросточки — стек, И шепчутся дамы: «Да это же просто другой человек!» А я — тот же самый. Вот уж действительно Все относительно, Все-все, все. 39
Из кинофильма «Последний жулик».
Москва — Одесса
В который раз лечу Москва — Одесса, Опять не выпускают самолет. А вот прошла вся в синем стюардесса, как принцесса, Надежная, как весь гражданский флот. Над Мурманском ни туч, ни облаков, И хоть сейчас лети до Ашхабада. Открыты Киев, Харьков, Кишинёв, И Львов открыт, но мне туда не надо. Сказали мне: «Сегодня не надейся, Не стоит уповать на небеса». И вот опять дают задержку рейса на Одессу, Теперь обледенела полоса. А в Ленинграде с крыши потекло, И что мне не лететь до Ленинграда? В Тбилиси — там все ясно, там тепло, Там чай растет, но мне туда не надо. Я слышу, ростовчане вылетают, А мне в Одессу надо позарез, Но надо мне туда, куда меня не принимают. И потому откладывают рейс. Мне надо, где сугробы намело, Где завтра ожидают снегопада, А где-нибудь все ясно и светло, Там хорошо, но мне туда не надо. Отсюда не пускают, а туда не принимают, Несправедливо, грустно мне, но вот Нас на посадку скучно стюардесса приглашает, Похожая на весь гражданский флот. Открыли самый дальний закуток, В который не заманят и награды, Открыт закрытый порт Владивосток, Париж открыт, но мне туда не надо. Взлетим мы, распогодится. Теперь запреты снимут. Напрягся лайнер, слышен визг турбин. Но я уже не верю ни во что, меня не примут, У них найдется множество причин. Мне надо, где метели и туман, Где завтра ожидают снегопада, Открыты Лондон, Дели, Магадан, Открыто все, но мне туда не надо. Я прав, хоть плачь, хоть смейся, Но опять задержка рейса, И нас обратно к прошлому ведет Вся стройная, как «Ту», та стюардесса мисс Одесса, Доступная, как весь гражданский флот. Опять дают задержку до восьми, И граждане покорно засыпают. Мне это надоело, черт возьми, И я лечу туда, где принимают! «Я все вопросы освещу сполна…»
Я все вопросы освещу сполна, Дам любопытству удовлетворенье. Да! у меня француженка жена, Но русского она происхожденья. Нет! у меня сейчас любовниц нет. А будут ли? Пока что не намерен. Не пью примерно около двух лет. Запью ли вновь? Не знаю, не уверен. Да нет! живу не возле «Сокола», В Париж пока что не проник… Да что вы все вокруг да около? Да спрашивайте напрямик! Я все вопросы освещу сполна, Как на духу попу в исповедальне. В блокноты ваши капает слюна. Вопросы будут, видимо, о спальне? Да, так и есть! Вот густо покраснел Интервьюер: — Вы изменяли женам? Как будто за портьеру посмотрел Иль под кровать залег с магнитофоном. Да нет! живу не возле «Сокола», В Париж пока что не проник… Да что вы все вокруг да около? Да спрашивайте напрямик! Теперь я к основному перейду: Один, стоявший скромно в уголочке, Спросил: — А что имели вы в виду В такой-то песне и такой-то строчке? Ответ: — Во мне Эзоп не воскресал. В кармане фиги нет, не суетитись! А что имел в виду — то написал: Вот, вывернул карманы — убедитесь! Да нет! живу не возле «Сокола», В Париж пока что не проник… Да что вы все вокруг да около? Да спрашивайте напрямик! Тау-Кита
В далеком созвездии Тау-Кита Все стало для нас непонятно. Сигнал посылаем: «Вы что это там?» А нас посылают обратно. На Тау-Ките Живут в красоте, Живут, между прочим, по-разному Товарищи наша по разуму. Вот, двигаясь по световому лучу Без помощи, но при посредстве, Я к Тау-Ките этой самой лечу, Чтоб с ней разобраться на месте. На Тау-Кита Чего-то не так, Там тау-китайская братия Свихнулась, по нашим понятиям. Покуда я в анабиозе лежу, Те Тау-Китяне буянят. Все реже я с ними на связь выхожу, Уж очень они хулиганят. У Тау-Китов В алфавите слов Немного, и строй буржуазный, И юмор у них безобразный. Корабль посадил я, как собственный зад, Слегка покривив отражатель, Я крикнул по таукитянски: «Виват!», Что значит по-нашему «Здрасьте». У Тау-Китян Вся внешность — обман, Тут с ними нельзя состязаться: То явятся, то растворятся. Мне Тау-Китянин — как вам Папуас, Мне вкратце про них намекнули. Я крикнул: «Галактике стыдно за вас!» В ответ они чем-то мигнули. На Тау-Ките Условья не те: Тут нет атмосферы, тут душно, Но тау-китяне радушны. В запале я крикнул им: «Мать вашу, мол!» Но кибернетический гид мой Настолько дословно меня перевел, Что мне за себя стало стыдно. Но Тау-Киты Такие скоты, Наверно, успели набраться: То
явятся, то растворятся. «Эй, братья по полу, — кричу, — мужики!» Но что-то мой голос сорвался. Я тау-китянку схватил за грудки: «А ну, — говорю, — признавайся!» Она мне: «уйди, Мол, мы впереди, Не хочем с мужчинами знаться, А будем теперь почковаться». Не помню, как поднял я свой звездолет. Лечу в настроенье питейном. Земля ведь ушла лет на триста вперед По гнусной теорьи Эйнштейна. Что, если и там, Как на Тау-Кита, Ужасно повысилось знанье, Что, если и там почкованье?… «Кто верит в Магомета, кто в Аллаха, кто в Исуса…»
Кто верит в Магомета, кто в Аллаха, кто в Исуса, Кто ни во что не верит, даже в черта, назло всем. Хорошую религию придумали Индусы, Что мы, отдав концы, не умираем насовсем. Стремилась ввысь душа твоя — Родишься вновь с мечтою. Но если жил ты, как свинья, Останешься свиньею. Пусть косо смотрят на тебя — привыкни к укоризне. Досадно — что ж, родишься вновь, на колкости горазд. И если видел смерть врага еще при этой жизни, В другой тебе дарован будет верный зоркий глаз. Живи себе нормальненько, Есть повод веселиться, Ведь, может быть, в начальника Душа твоя вселится. Пускай живешь ты дворником, родишься вновь прорабом, А после из прораба до министра дорастешь. Но если туп, как дерево, — родишься баобабом И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь. Досадно попугаем жить, Гадюкой с длинным веком. Не лучше ли при жизни быть Приличным человеком. Так кто есть кто, так кто был кем, мы никогда не знаем. С ума сошли генетики от ген и хромосом. Быть может, тот облезлый кот был раньше негодяем, А этот милый человек был раньше добрым псом. Я от восторга прыгаю, Я обхожу искусы. Удобную религию Придумали Индусы. «Один музыкант объяснил мне пространно…»
Один музыкант объяснил мне пространно, Что будто гитара свой век отжила. Заменят гитару — электрогораны, Электророяль и электропила. Но гитара опять Не хочет молчать, Поет ночами лунными, Как в юность мою, Своими семью Серебряными струнами. Я слышал, вчера кто-то пел на бульваре. И голос уверен, и голос красив. Но мне показалось, устала гитара Звенеть под его залихватский мотив. И все же опять Не хочет молчать, Поет ночами лунными, Как в юность мою, Своими семью Серебряными струнами. Электророяль мне, конечно, не пара, Другие появятся с песней другой. Но кажется мне, не уйдем мы с гитарой На заслуженный, но нежеланный покой. Гитара опять Не хочет молчать, Поет ночами лунными, Как в юность мою, Своими семью Серебряными струнами. СПОРТ-СПОРТ
Про конькобежца-спринтера, которого заставили бежать на длинную дистанцию
Десять тысяч и всего один забег остался. В это время наш Бескудников Олег зазнался. Я, мол, болен, бюллетеню, нету сил. И сгинул. Вот наш тренер мне тогда и предложил: беги, мол. Я ж на длинной на дистанции помру, не охну. Пробегу всего, быть может, первый круг и сдохну. Но сурово тренер мне: Что за дела? мол, надо Федя, Главное, чтобы воля тут была к победе. Воля волей, если сил невпроворот, а я увлекся, Я рванул на десять тыщ как на пятьсот, и спекся, Подвела меня, ведь я ж предупреждал, дыхалка. Пробежал всего два круга и упал, а жалко. И наш тренер, экс- и вице-чемпион ОРУДа, Не пускать меня велел на стадион, иуда. Ведь вчера мы только брали с ним с тоски по банке, А сегодня он кричит: «Меняй коньки на санки!» Жалко тренера, он тренер неплохой, ну бог с ним. Я ведь нынче занимаюсь и борьбой и боксом. Не имею я теперь на счет на свой сомнений. Все вдруг стали очень вежливы со мной, и тренер. вратарь
Льву Яшину
Да, сегодня я в ударе, не иначе, Надрываются в восторге москвичи, А я спокойно прерываю передачи И вытаскиваю мертвые мячи. Вот судья противнику пенальти назначает, Репортеры тучею кишат у тех ворот. Лишь один упрямо за моей спиной скучает — Он сегодня славно отдохнет! Извиняюсь, вот мне бьют головой… Я касаюсь, попадают угловой. Бьет «десятый», дело в том, Что своим «Сухим листом» Размочить он может счет нулевой. Мяч в моих руках — с ума трибуны сходят, Хоть «десятый» его ловко завернул. У меня давно такие не проходят, Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул. Обернулся, слышу голос из-за фотокамер: «Извини, но ты мне, парень, снимок запорол. Что тебе — ну лишний раз потрогать мяч руками, Ну а я бы снял красивый гол». Я хотел его послать — не пришлось: Еле-еле мяч достать удалось. Но едва успел привстать, Слышу снова: «Вот опять! Все ловить тебе, хватать, Не дал снять». «Я, товарищ дорогой, все понимаю, Но культурно вас прошу: Подите прочь! Да, вам лучше, если хуже я играю, Но поверьте — я не в силах вам помочь». Вот летит девятый номер с пушечным ударом, Репортер бормочет: «Слушай, дай ему забить. Я бы всю семью твою всю жизнь снимал задаром…» Чуть не плачет парень. Как мне быть? «Это все-таки футбол, — говорю, — Нож по сердцу — каждый гол — вратарю», — «Да я ж тебе, как вратарю, Лучший снимок подарю, Пропусти, а я отблагодарю». Гнусь, как ветка, от напора репортера, Неуверенно иду на перехват… Попрошу-ка я тихонечко партнеров, Чтоб они ему разбили аппарат. Вот опять он ноет: «Это ж, друг, бесчеловечно. Ты, конечно, можешь взять, но только, извини, — Это лишь момент, а фотография навечно. А ну не шевелись, потяни!» Пятый номер в двадцать два знаменит. Не бежит он, а едва семенит, В правый угол мяч, звеня, Значит, в левый от меня, Залетает и нахально лежит. В этом тайме мы играли против ветра. Так что я не мог поделать ничего. Снимок дома у меня два на три метра Как свидетельство позора моего. Проклинаю миг, когда фотографу потрафил, Ведь теперь я думаю, когда беру мячи: «Сколько ж мною испорчено прекрасных фотографий…» Стыд меня терзает, хочь кричи. Искуситель-змей, палач, как мне жить? Так и тянет каждый мяч пропустить Я весь матч борюсь с собой, Видно, жребий мой такой… «Так, спокойно, подают угловой…»Честь шахматной короны
I. Подготовка
Я кричал: «Вы что там, обалдели? — Уронили шахматный престиж!» Мне сказали в нашем спортотделе: «Ага, прекрасно — ты и защитишь! Но учти, что Фишер очень ярок, — Даже спит с доскою — сила в ем, Он играет чисто, без помарок…» Ничего, я тоже не подарок, — У меня в запасе — ход конем. Ох вы мускулы стальные, Пальцы цепкие мои! Эх, резные, расписные Деревянные ладьи! Друг мой, футболист, учил: «Не бойся, — Он к таким партнерам не привык. За тылы и центр не беспокойся, А играй по краю — напрямик!..» Я налег на бег, на стометровки, В бане вес согнал, отлично сплю, Были по хоккею тренировки… В общем, после этой подготовки — Я его без мата задавлю! Ох, вы сильные ладони, Мышцы крепкие спины! Эх вы кони мои, кони, Ох вы милые слоны! «Не спеши и, главное, не горбись, — Так боксер беседовал со мной, — В ближний бой не лезь, работай в корпус, Помни, что коронный твой — прямой». Честь короны шахматной — на карте, — Он от пораженья не уйдет: Мы сыграли с Талем десять партий — В преферанс, в очко и на биллиарде, — Таль сказал: «Такой не подведет!» Ох, рельеф мускулатуры! Дельтовидные — сильны! Что мне его легкие фигуры, Эти кони да слоны! И в буфете, для других закрытом, Повар успокоил: «Не робей! Ты с таким прекрасным аппетитом — Враз проглотишь всех его коней! Ты присядь перед дорогой дальней — И бери с питанием рюкзак. На двоих готовь пирог пасхальный: Этот Шифер — хоть и гениальный, — А небось покушать не дурак!» Ох мы — крепкие орешки! Мы корону — привезем! Спать ложусь я — вроде пешки, Просыпаюся — ферзем!
Поделиться с друзьями: