Нестор Бюрма в родном городе

– Какая язва?

– Я расскажу вам об этом после того, как вы повидаетесь с Жюстиньеном. То есть с Дакоста. Это его так зовут. Пока же давайте уладим наши дела с гонораром. На обратном пути заедем ко мне, и я дам вам денег на ваши ближайшие расходы. Кстати, у вас ведь нет своей машины. А машина вам, наверное, понадобится?

– Это никогда не бывает лишним.

– Я бы одолжил вам вот эту…– Он хлопает по рулю.– Но это создаст мне некоторые неудобства.

– Я возьму машину напрокат.

– А, вот как! Отлично.

Через окно машины я смотрю на пробегающие мимо картинки спящего города. Узнаю высокие стены бывшей женской тюрьмы. Мысленно вызываю образы некоторых знаменитых узниц. Перед Опиталь Женераль навстречу нам выскакивает машина «скорой помощи». Единственный признак жизни… или смерти. Спите спокойно, дорогие соотечественники. Нестор Бюрма вернулся, блистая своими шутливыми мыслями. Мы въезжаем на мост через пересохшую речушку – она всегда в таком состоянии, за исключением тех редких случаев, когда вдруг выходит из берегов без всякой на то видимой причины,– известную всем или почти всем на свете под отдающим легким запашком именем Дерьмовочки. Пересекаем предместье с узкими улочками, молчаливыми и слепыми, отдаленно напоминающими что-то знакомое… Дорвиль внезапно напоминает мне, что я вернулся сюда не только затем, чтобы предаваться сентиментальным воспоминаниям туриста.

– Прежде чем мы доберемся до Жюстиньена,– предлагает он,– не кажется ли вам, что я должен рассказать о деле поподробней, чем сегодня днем по телефону?

Я соглашаюсь: действительно, это было бы нелишним. Мне известно лишь, что речь идет о некой Аньес, дочери того типа, к которому мы едем, ей восемнадцать лет, она недурна собой и она исчезла… Кстати, как давно?

– С прошлого вторника,– уточняет мой спутник.– Вот уже неделя…

Он на миг умолкает, ожидая, очевидно, каких-то комментариев с моей стороны. Я молчу. Он продолжает.

– Аньес росла без матери. Мать умерла в Алжире, в 1959 году, став жертвой покушения ФНО [2] . Девочке было одиннадцать лет в то время. Дакоста всегда очень строго следил за ее воспитанием. Однако в связи с этими событиями в неблагоприятное для него время ему пришлось ослабить свой надзор. Невозможно делать несколько дел одновременно, а перед ним стояли и другие задачи. Видите ли, он ведь был активистом движения, точнее… просто активным. Короче, требования борьбы, подполья и г. п. не очень благоприятствовали нормальному воспитанию молодой девушки. Хлопоты по устройству на новом месте, неудачная попытка наладить работу своего предприятия, и, кроме того, на все это накладывается та самая душевная язва, о которой я уже упоминал. Все это, вместе взятое, отнюдь не способствовало улучшению ситуации. Аньес была предоставлена самой себе. И уж она-то, как говорится, дорвалась до свободы,– усмехается он.– Последнее время раз или два в неделю она не ночевала дома. Всегда под одним и тем же предлогом: она была в кино с друзьями и подружками, фильм поздно кончился, никто из тех, у кого была машина – если таковые вообще имелись среди ее приятелей,– не предложил подбросить ее до дому, а автобусы уже, естественно, не ходили в столь поздний час, поэтому она приняла предложение переночевать у одной из своих подружек. Подружка эта – шлюшка лет двадцати четырех – двадцати пяти, некая Кристин Крузэ…

2

Фронт национального освобождения, партия, возглавившая национально-освободительную борьбу алжирского народа. Прим. перев.

– Минуточку. Шлюшки меня интересуют. Я сейчас запишу ее адрес в мой список…

– Не утруждайте себя. Я уже подумал о том, что вам нужно будет знать круг знакомств Аньес. Во всяком случае, из тех, кого мы знаем. Он не очень-то широк, я уже составил вам список. Сейчас его вам передам.

– О'кей. Кроме того, я не могу найти свою записную книжку. Должно быть, оставил ее в гостинице, возле телефона, после того как позвонил вам. Продолжайте.

– Эта Кристин – парикмахерша, я сам лично встречался с ней в пятницу, живет одна, свободная как ветер, в старенькой квартирке, где, судя по всему, и родилась. Она призналась, слегка смущенно, что, действительно, Аньес просила ее иногда говорить, что проводит ночи у нее, но все это было не более чем уловкой с их стороны.

– Это лишь служит доказательством того, что тихоня Аньес не так наивна, как ее тезка, героиня из классики [3] . Она проводила ночи в объятиях какого-нибудь парня. Что ж, такое случается. Не стоит из-за этого паниковать.

– Ночевать на стороне и совсем не вернуться домой – это две разные вещи. И кроме того, тут еще кое-что.

– Что еще?

– Потом,– говорит он, отпуская руль и размахивая правой рукой.– Это связано с той самой язвой. Первый раз, когда Аньес не ночевала дома, Дакоста чуть удар не хватил, это я вам точно говорю. Второй раз – то же самое. Однако на этот раз Аньес стала возражать и… Не очень красивая получилась сцена. Я присутствовал при том, как они сцепились. Она вела себя с отцом совершенно вызывающе; говорила такие вещи, которые ни в какие ворота не лезут: что он ни черта не может заработать, что у нее вид оборванки… И с каким презрением! Лучший вид защиты – это нападение. Она хватала быка за рога, чтобы не давать никаких объяснений, вот и все! Я тоже в тот момент решил, что у нее кто-то завелся. В конце концов, это нормально для ее возраста…

3

Имеется в виду героиня комедии Мольера «Школа жен» (1663), простодушная и наивная молодая девушка (инженю).– Прим. ред.

Протрясшись добрых два километра по колдобинам, мы наконец выезжаем на приличную асфальтированную дорогу, вьющуюся между двумя рядами платанов, верхние ветви которых смыкаются над нами, образуя своего рода растительный туннель. Пространство и ночь принадлежат нам! Единственной машиной, которая попадается нам навстречу, оказывается мягко скользящий на поворотах грузовик.

– В третий раз, а также во все последующие Дакоста уже не реагировал. Он только постоянно все это мысленно пережевывал и с каждым днем все больше мрачнел, убежденный – как он мне сам признался,– что во всех его неприятностях следует усматривать перст Господень и что ничего уж тут не поделаешь и т.д.

– Перст Господень?

– Да. Конечно, вам, атеистам, это кажется смешным.

– Нет, скорее грустным. Что это еще за мазохист такой?

– Да все та самая язва.

– Послушайте, у меня от вашей язвы начнется рак желудка. Вы меня наконец избавите от неизвестности или нет?

– Когда вы встретитесь с Дакоста, повторяю вам еще раз. Вернемся к Аньес и к прошлому вторнику, третьему мая. Как обычно, утром она села в автобус – остановка недалеко от их дома – и отправилась в школу, в частное заведение на авеню д'Асса, Школа Севинье. Вечером, после занятий, домой она не вернулась. Но Дакоста самого не было дома. Он уехал в соседний город, кажется, на встречу с возможным заказчиком. Он вернулся в «Дубки» – это название его виллы – в среду, во второй половине дня. По некоторым признакам он пронюхал, что Аньес накануне дома не ночевала. В среду вечером Аньес нет. В четверг утром по-прежнему нет Аньес, но приходит письмо. Директриса школы сообщает, что в среду Аньес не было в классе. В течение целого дня он находился в прострации. Наконец позвонил мне и поставил меня в известность. «Надо мной какое-то проклятие»,– всхлипывал он. Я попытался его приободрить: она, конечно же, должна дать о себе знать, ну, и т. д. Короче, мы как два идиота, не зная, что предпринять, тянули время, если не считать того, что я все же попытался кое-что разузнать, в частности у этой Кристины, парикмахерши. Таким образом мы тянули время. Ничего. Вчера, в понедельник, с почтой кое-что пришло, не совсем обычное, я вам потом расскажу. Не считая этого, Аньес по-прежнему не подавала признаков жизни, а ее папаша все больше падал духом. Ну и, наконец, сегодня. Мы с Лорой Ламбер… Лора тем временем вернулась в город после своих разъездов, в которых она проводит почти все свое время, ну и мы ей все сказали… Таким образом, мы с Лорой решились разорвать этот порочный круг. Мы подумали о вас и позвонили.

– Если я правильно понял, вы не стали поднимать на ноги полицию?

– Нет.

– А почему?

Он колеблется, потом говорит:

– Дакоста возражал.

– Послушайте, у вас кто пропал, дочь или соседская собака?

Дорвиль пожимает плечами.

– Он недолюбливает французских полицейских. Он им не доверяет. Ему кажется, что они ненавидят алжирцев. Он решил, что они и пальцем не пошевелят, чтобы разыскать его дочь, и что они подтираться будут его заявлением.

В этот момент машина сворачивает с дороги, обрамленной платанами, на тряский проселок. Мы проезжаем мимо вывески, на которой в свете фар я успеваю прочесть: «Лесопилка Дакоста». Впереди недалеко от нас из-за полуразвалившихся сараев и кучи бревен пробивается свет. Дорвиль подает негромкий сигнал. Как бы в ответ на это открывается какая-то дверь, за которой видна освещенная комната. В проеме, как в театре теней, четко вырисовывается силуэт коренастого мужчины.

Дорвиль останавливается у невысокой изгороди и выключает мотор.

– Тут есть еще одно обстоятельство,– доверительно шепчет он мне.– Фараонов он предпочитает видеть издалека. Решением Суда Государственной безопасности он заочно приговорен к смертной казни – под своей военной кличкой, как командир десантно-диверсионной группы.

Глава II Предательство в Алжире

Я вылезаю из машины и ступаю ногой на каменистую почву. Все вокруг дышит спокойствием и умиротворением. Тысячи ночных звуков только усиливают это впечатление, будь то стрекот кузнечиков или доносящийся издали жалобный крик совы. Ночь вся напоена запахом тимьяна, который приносит с пустоши ветер; он шевелит листву дуба, давшего название этому жилищу.

Дорвиль толкает калитку, и мы вступаем на аллею, окаймленную ирисами. Коренастый мужчина идет нам навстречу. Гравий скрипит под его тяжелой поступью.

– Вот Нестор Бюрма, Жюстиньен,– говорит Дорвиль довольно жизнерадостно.– Как видишь, он не теряет времени даром.

– Очень рад,– говорит Дакоста, не проявляя чрезмерного энтузиазма.

Он протягивает мне руку. Я ее пожимаю. Рука не представляет собой ничего особенного. Рука как рука, каких миллион. Покончив с этими условностями, Дакоста поворачивается, и мы втроем проходим в дом, где мне в глаза ударяет резкий свет.