Нетопырь

И зачем я распустила волосы, если еще не отхожу ко сну?.. Кого я хочу привлечь блеском их прядей?..

И он еще спрашивает?..

Я встала и легла в постель.

Отвернувшись от него.

Ночь была тиха…

Констан не спал, я тоже…

Внезапно навалилась тяжелая, как одеяло, теплая сонливость, веки потяжелели, и я чуть было не заснула, как вдруг это странное „одеяло“ сдернули с меня!

Я вскочила на постели.

Констан спал.

А рядом стоял Карл!

Он раскрыл объятья, и я упала ему на грудь.

Я спасена…

Брат осторожно отвел с моего лица рассыпавшиеся волосы — и меня всю пронзил внутренний трепет от мягкости его рук, от сознания его близости…

И губы наши на секунду соприкоснулись в легчайшем, как вздох, поцелуе — и мы оба, испугавшись сами своего порыва, отстранились одновременно.

И спрятали глаза…

Волосы Карла светлым воздушным потоком струились по плечам в черном бархате, и в них вспыхивали звездные искры. А я, верно, была похожа на призрак в светящейся в лунных лучах ночной сорочке, сквозь шелк которой прекрасно проступали очертания моего тела… И капризным сном о несбыточном мерцали вокруг моего лица мои светлые волосы, смехом ночных духов рассыпаясь по плечам…

Я знала, что я красива — и я хотела быть красива: для моего брата…

— Ты прекрасна… — вздохнул он. И, взяв мое лицо в свои ладони, нежно поцеловал мои глаза. — Фрэнсис сказал, в чем моя ошибка, Лизонька. До конца ее теперь уже не исправить, но то, что еще можно изменить — мы изменим. Иди ко мне.

— Наш отец…

Его лицо омрачилось.

И прекрасный вампир хмуро посмотрел на спящего Констана.

— Лишь ради тебя я сохраню его жизнь, сестра.

Это — последняя моя ночь на этой земле, которую я проведу, как человек. Карл сейчас сидит рядом и, улыбаясь, смотрит, как я пишу эти строки… Я так слаба, но в моем теле удивительная, поющая легкость… А улыбка брата придает мне сил…

Прощаясь, он наклонился, чтобы поцеловать меня в висок.

— Мне всегда нравилось, как ты пишешь, — нежно шепнул он, исчезая в лунных лучах и тенях ночи…

31 июля.

Рассвет… Я так и задремала за столом.

Небо светлеет за распахнутым окном, и в комнату льется прохладный воздух… Краски нежны, как последняя сонная греза, прохладные тени скользят вниз по деревьям, а сверху льется мягкий золотой свет. На мой стол упал первый луч…

Как это красиво… Головокружительно красиво. Звуки набирают силу, еще юные и чистые, наполненные смыслом. Каждый звучит.

Мой взгляд остановился на ручном зеркале, забытом на столе, таком ясном в своей серебряной оправе…и я стала рассматривать свое отражение в синих рассветных тенях. Я должна с ним попрощаться.

С чем прощаться?.. С видом этого исхудалого лица, больше похожего на череп?.. Как нос заострился…и волосы вокруг торчат какой-то разлохмаченной грудой, как пересушенная копна сена…глаза в коричневых кругах…о ужас.

Сил нет никаких на бурные эмоции. Все равно…все равно. Красота вернется, но я-то себя уже не увижу…как глупо и грустно. И все равно.

Провела языком по пересохшим губам. Они истончились и словно присохли к зубам, я почувствовала на них крупинки соли…как странно. Их цвет омерзителен: фиолетовый в зелень, как у трупа.

Мои руки тоже страшно исхудали. Что удивительного? Почему я не смогла добраться до постели?.. У меня не хватило сил подняться на ноги. Так вот просто.

Констан застанет меня здесь. И пусть. Все равно.

Я виновата перед ним. Я виновата перед своими детьми. Я кругом виновата: теперь, глядя на первый луч солнца, я это понимаю.

И ничего уже не исправить.

Мне остается только писать. Возможно, это последние мои человеческие мысли, которые мне дано выразить на этой земле. Они просты.

Я дура. Я законченная дура.

За мечты надо расплачиваться. За детские мечты надо расплачиваться втройне.

Боже мой, в каждом из нас живет ребенок, каждый, кто еще не разучился мечтать, любить и надеяться, в лучшие свои минуты может повстречаться со своим детством. Оно живет в каждом из нас, кто еще человек, глубоко, но живет…

А я…я позволила своей детской мечте о чуде распахнуть во мне ворота во Тьму. Мрак мудр и безграничен, он знает самые мельчайшие наши желания, самые потаенные наши мечты — и заманивает нас ими…как могла светлая детская мечта о сказке и добрых феях толкнуть меня на дорогу немертвых? Погубить мою душу?.. И чем Тьма обольстила моего брата, лучшего из людей?..

Как опасно мечтать всем сердцем. И как непростительно взрослому человеку поверить в сказки…господи, вот и финал.

Я прощаюсь с солнцем, я прощаюсь со своим отражением…я понимаю, что предала мужа…и моя душа вечно будет заточена в бессмертной оболочке под грузом Тьмы…как заточила смерть в глазах той рыси боль и страх.

Есть ли спасение? Есть ли оно еще у меня?.. Или я навеки погублена?

Я сама погубила себя, Карл давал мне выбор! Только себя должна я винить за немереную глупость!

Я потеряла своих детей, я виновата перед семьей…

Дети…неужели я никогда больше не смогу даже погладить их по головам?.. Неужели они теперь будут бояться меня?.. И Констан…неужели в его глазах я смогу увидеть лишь отвращение? Я этого не вынесу!

Я всех променяла на Карла, но сможет ли даже он принять меня другою?.. Он сам говорил, что-то во мне открыло дорогу Мраку… Я не сержусь на брата: он — единственный, кто у меня остался…и да будет так. Я приму то темное чудо, к которому стремилась, я приму его радостно, потому что часть моей души до сих пор тянется к нему…но, если есть возможность спасти мою душу, я буду молить об этом бога и Констана…кажется, он просыпается.»

— Ниже, сударь, запись другой рукой. Рукой Констана. Читать?

Лайнелл лишь молча кивнул.

«Позже.

Я сам не свой. Не смею читать ее дневник. Некогда, в Святой Земле, я не пугался стать лицом к лицу с отрядом сарацин, здесь же боюсь прочитать строчки, написанные моей женой. Я виноват перед нею, виноват страшно: я не уберег ее, я оскорбил ее, моя несдержанность погубила ее отца…удивительно ли, что бог попустил этому чудовищу-вампиру отобрать у меня мою Лизетт, самое дорогое, что было у меня в этой жизни?