Невеста Перуна

– Так вот, спустя почти месяц мы с Ефандой заметили, что с Ольгой твориться что-то неладное: она побледнела, стала плакать, кричать, а потом упала без чувств и целый день то ли спала, то ли в беспамятстве лежала. Очнувшись вечером, моя старшая внучка рассказала нам о смерти обоих родителей. На княжество Годослава напали воинственные свены. Многих убили, кого-то в полон увели. Ольбард, помня о братской клятве привёл свою дружину в помощь. Была страшная сеча. Дружины твоего отца и урманского князя сумели, как им казалось, вселить страх в сердца ворогов и обратить их в бегство. Но поспешное отступление оказалось обманом. Коварные свены притворным бегством заманили в ловушку отборных воинов обоих князей. Уцелели немногие. Ольбард погиб, Годослав же, чудом одержав победу, спасся. Немногие оставшиеся в живых воини урманской дружины привезли в крепость тело своего князя. Любава, зарыдав, бросилась к мужу. Моя дочь знала, какая судьба ей уготована: её бы, скорее всего, принесли в жертву на тризне по Ольбарду, насильно отправив в царство теней, чтобы и там она была верной подругой своему мужу. Смерть не страшна – страшны ожидание и боль потери. Решение созрело мгновенно. Вскинув к небу обе руки, Любава закричала: “О Перун-громовержец, величайший из богов! Взгляни на дочь свою, на горе её! Ты дал мне дар целительницы и предсказательницы, привёл в мой дом мужа, против моей несчастной доли позволил иметь детей. Окажи теперь последнюю милость: позволь умереть сейчас же, рядом с телом моего любимого, не дай мучиться предсмертным страхом, болью утраты и ожиданием!” Только Любавушка договорила эти слова, как в чистом небе грянул гром, и лиловая молния ударила прямо в грудь моей дочери. Тут же, бездыханная, она рухнула на тело Ольбарда. Люди, видевшие всё это, были поражены могуществом славянских богов, а особенно Перуна. Спустя несколько дней Любаву и Ольбарда похоронили со всеми почестями, которые им полагались. На княжеский престол взошёл младший брат Ольбарда – трусливый и никчёмный человечишка, который сильнее самой смерти боится своего племянника. Несколько раз он подсылал убийц к Олегу, пока не понял, что тот не захочет возвращаться и оспаривать у своего дяди права на престол.

– Это мне известно. Вот лучше скажи мне, Ольга, откуда ты узнала подробности о смерти родителей?

– Разве расстояние или время может быть преградой для невесты Перуна, если она хочет узнать о судьбе своих родных? – лукаво улыбнулась девушка.

К вечеру того же дня в усадьбу пожаловал Олег. Девушки, обрадованные приездом брата, быстро собрали на стол все самые лучшие яства, какие только были в доме. Трапеза вышла отменной. Все весело смеялись и балагурили, а Ефанда даже принесла гусли и спела несколько задушевных песен. Голос у неё был звонкий и чистый, как журчание лесного ручья. Весь вечер Рюрик не сводил взгляд с девушки, с удивлением осознавая, как незнакомое доселе чувство – чувство несказанной нежности – переполняет его. Однако это не делало князя слабым и уязвимым, как думалось ранее – напротив, хотелось сделать что-нибудь отчаянно смелое и на диво прекрасное, что непременно понравилось бы Ефанде.

Лишь Олег в этот вечер был против обыкновения молчалив и серьёзен. Рюрик понял, что старый друг приехал не просто так. Скорее всего, привёз какие-то дурные новости из Новгорода, и чуть позже состоится серьёзный разговор. Но думать об этом как-то не хотелось. Желание просто наслаждаться настоящим было слишком велико.

Однако всё когда-нибудь кончается. После весёлой и продолжительной трапезы сёстры быстро убрали со стола, постелили Олегу постель на соседней от князя лавке и удалились в свою горницу, предоставив мужчинам вести разговоры о делах.

– Ну, что нового в Великом городе? – первым нарушил молчание Рюрик.

– Что там может быть нового? – усмехнулся Олег. – Твоя дружина и Боярская Дума заключила временное перемирие, дожидаясь твоего выздоровления или скорейшей кончины. По городу вновь поползли слухи о том, что твоя мать, скорее всего, была ведьмой и при помощи чёрного колдовства навеяла своему отцу тот сон, благодаря которому тебя и призвали на княжение. Или что ты сам подкупил волхвов, толковавших сон, и они объяснили его в твою пользу. Или что Гостомысл просто искал законную причину, чтобы передать власть в руки одного из сыновей своей любимой дочери. А то и вовсе сна никакого не было – так, байка пустозвонная.

– Ты что, приехал сюда, чтобы рассказывать мне эти старые россказни, которые я наизусть знаю и без того? Про тебя, к примеру, сказывают, будто ты родился от известных шалостей проказливой ведовки и любвеобильного лешего. И что с молоком матери впитал науку о том, как привораживать, обольщать и соблазнять несчастных словенских девушек. Или что сам Ярила по недомыслию обучил тебя любовным премудростям. И что, всему следует верить?

На смуглом лице Олега сверкнула белозубая улыбка. Все эти побасенки были ему прекрасно известны, но в переложении Рюрика всё это прозвучало очень забавно. Отсмеявшись, Олег продолжал:

– Две седмицы назад одна из дочек боярина Вояты родила сына и клятвенно умеряет, что это – твой подарочек.

– А ты видел мальчонку? – равнодушно поинтересовался князь.

– А то как же!

– И что, похож?

– Похож… На старшего сына Воятиного ключника, которого он по весне отослал с караваном в Хазарию.

– Почаще сечь дочку надо было да разговоры душевные иметь, может тогда и правды бы добился, – притворно зевнув, проговорил Рюрик. – А боярина более всего, небось, злит, что собственноручно щенка спровадил в такую даль. Что ж, будет ему впредь наука. А что сам Воята, часто ли прислушивается к россказням дочки?

– Так он ведь, поди, не слепой.

– Это всё, что ты можешь мне рассказать? – ещё раз зевнув, сказал Рюрик. Он чувствовал, что это совсем не то, ради чего Олег ехал сюда, и хотел вызвать его на откровенный разговор.

– А ещё говорят, что одна из внучек старого деда Сварга приворожила тебя и поэтому ты не торопишься вновь на княжеский стол.

“Так вот в чём дело! – сразу догадался Рюрик. – Хочет узнать, каковы мои думы в отношении его сестры. И, скорее всего, мыслит, что я соблазню её, а после оставлю ни с чем. Ну нет, друг ситный, так просто я тебе не собираюсь всё рассказывать. Помучайся маленько в неизвестности. Наука впредь будет, как себя родичи тех девок чувствуют, коим ты сам головы заморочил”.

– И какая же из внучек Сварга меня “приворожила”?

Олег с притворным равнодушием пожал плечами.

– По-разному говорят. Но чаще сходятся, что это старшая – она и красивее, и умнее, и по возрасту больше подходит. Но некоторые говорят, что это наверняка младшая.

– А ты сам как думаешь?

– Я думаю, что ещё совсем недавно ты вовсе не собирался жениться. Возможно, ты хочешь немного развеяться, отдохнуть от княжеских дел, но вряд ли более. Или как?

– Так ты хочешь сказать, что я – тать без чести и совести? – хмуро спросил варяг.

Воевода, смутившись, промолчал – мыслимо ли такой навет князю, а тем более другу бросать?

– Ладно, не колобродь. Поживём – увидим. А сейчас ложись-ка спать, и пусть Род во сне скажет тебе о моих самых заветных думках и, быть может, даст несколько дельных советов.

Олег понял, что разговор окончен и сейчас вряд ли удастся узнать что-нибудь ещё. Изображая крайнюю усталость, Рюрик растянулся на ложе, и закрыл глаза, в душе негодуя на давнего товарища.

Этой ночью князю таки не удалось спокойно проспать до самого утра. То ли Олег на прощание бросил недобрый взгляд, то ли податель судьбы Род решил слегка сбить спесь, да только ночью сквозь сон Рюрик почувствовал крепкий тычок в бок. Он открыл глаза и замер: прямо у его ложа, на низенькой скамеечке сидел маленький белобородый старичок. С той памятной ночи, когда домовой пытался прогнать князя восвояси, они более не виделись. Да и нынешняя встреча, по совести сказать, не особо обрадовала Рюрика. Белун же, как ни в чем не бывало, болтал ногами, точно малое дитя, плел лапти да лукаво поглядывал на гостя.

– Что, княже, не спится? – наконец спросил он.

– Так ты же, бес лукавый, и не даешь соснуть, – нелюбезно ответствовал варяг, приподнимаясь на локте.

– И то правда, – глубоко вздохнув, согласился домовой, отложил в сторону недоделанную работу и виновато заглянул в глаза собеседнику. – Вижу, что сердишься ты на меня по-прежнему. Ты уж прости, не со зла я.

– Не со зла. Едва не порешил человека ни за что, ни про что.

– Так ведь не порешил же. Ну не разобрался чуток – что ж теперь, в петлю лезть? Да и – прости, княже, – уж больно разбойничья была у тебя рожа.

Рюрик усмехнулся:

– Была, сказываешь? А сейчас я, по-твоему, краше сделался, что ли?

– Ежели по совести, так не больно-то ты изменился, – весело прищурившись, ответствовал Белун.

Варяг спешно прикусил губу, чтобы ненароком не рассмеяться и не разбудить хозяев сего гостеприимного жилища. Домовой же, вновь посерьезнев, продолжал:

– К тому ж, княже, душа твоя будто ледяной коркой покрыта. Подумай, много ли людей, которые служат тебе не за страх, а за совесть? Много ли тех, кто любит, а не боится тебя? Ничем не привязан ты к этому миру и не ищешь этой связи. А потому и не жалеешь людей, не любишь их.