Невеста Перуна

– Князь должен уметь мыслить о самом важном, а не о каждом, – нахмурившись, возразил Рюрик.

– А кто решает, что есть самое важное? Уж не ты ли?

Князь молчал. До сей ночи он считал, что живет правильно, и что когда настанет его кон, не придется стоять пред богами с опущенной от стыда головой. Этот маленький старичок разбудил в душе князя старые сомнения, которые иногда принимались изводить его. Вспомнился отец, столь же безжалостный к окружающим. Даже он, родной сын, не мог похвастаться любовью к нему, что же говорить об остальных. Рядом с фигурой отца встала мать – бесконечно добрая и мудрая женщина, которая, однако, могла заставить прислушаться к себе не только убеленных сединами старейшин, но и своего мужа, сурового князя Годослава. Все, кого знал Рюрик, с теплотой и любовью отзывались о его матери Умиле. Даже старики говаривали, что с ее появлением Годослав стал гораздо спокойней, а окрестные ребятишки часто ходили за ней гурьбой. Да, эту женщину многое связывало с миром живых, но она будто черпала силу из этих оков, не становясь от этого слабее.

Белун же безжалостно продолжал:

– Сегодня ты обидел своего единственного близкого друга – просто так, из прихоти. Да ещё и негодуешь – плохо, видите ли, подумал о тебе! А как мыслишь, что он нынче чувствует? Не думаю, что тебе сейчас хотелось бы оказаться в его шкуре. Ты ведь сам видишь, защитить девушек в случае чего некому. Сварг уже стар, сам Олег заходит не каждый день, а иногда и в походы с тобой ходит либо за полюдьем уезжает. Долго лихому человеку или же могучему князю натворить беды? А сироту, сам знаешь, всякий обидеть норовит. Может, ты и не держишь камня за пазухой, но кто может знать наверняка твои думки потаённые? Потому и Олег завел этот разговор. Потому и я защищаю его сестер как могу.

Рюрик глубоко вздохнул. Неожиданно вспомнилось, как он, будучи еще маленьким мальчиком, был жестоко высмеян отцом за какую-то незначительную провинность, и, спрятавшись на заднем дворе, глотая слезы, клялся сам себе, что никогда не станет таким. Но разве он сдержал ту клятву?

– Что ж, понимаю. Ладно, суседушка, я прочно запомню твои сегодняшние слова. Впредь будем жить в мире и согласии. Ты тоже не сердись, что я тебя так об пол ринул.

– Да чего уж там, – отмахнулся Белун. – Однако же и силищи у тебя! Если ты, будучи больным и слабым, сумел так ловко со мною справиться, то когда в полную силу войдешь, небось, и подавно все косточки пересчитаешь, ежели что. Эх, заболтался я с тобой, а ведь у меня еще дел много. Ты спи, княже, до самого рассвета теперь тебя не побеспокою.

Внезапно Рюрик почувствовал, что безмерно устал. Веки будто налились свинцом, глаза сами собой закрылись, все тело, будто тонким покрывалом, обволокла сладкая истома. То ли во сне, то ли въявь князь увидел, как вместо заросшего до самых глаз домового над ним склонилась улыбающаяся Ефанда, услышал ее тихий, словно шелест молодой весенней листвы, голос:

“Спи, княже, спи, любый мой. Нет ничего целительней хорошей еды и крепкого, спокойного сна. Забудь свои тревоги и заботы, оставь горечь и печаль. Ты сейчас не князь, не воин, ты – простой смертный, который, как и все остальные, хочет свою толику счастья. Спи, Рюрик, спи крепко. Сон вернет тебе отобранные недугом силы, победит слабость, прогонит раздражение и злость, и счастье золотым солнцем засияет над твоей головой. Когда же придет наш кон, пусть веселые девы-виллы поднимут наши души в заоблачную даль, чтобы вместе мы ступили на сверкающий Звездный Мост.”

Внимая любимому голосу и нежным, сладостным словам, Рюрик потянулся, освобождая тело от ненужного напряжения, и без остатка отдал себя в руки блаженному, целительному сну.

Время шло. С каждым днём князь Рюрик чувствовал, как возвращаются к нему силы, а немощь уходит в небытие. Постепенно отговариваться нездоровьем становилось всё сложнее, но возвращаться в Новгород Рюрик не спешил. Вскоре этот молодой, крепкий муж с удовольствием помогал по хозяйству Сваргу, взяв на себя всю мужскую работу. Достаточно окрепнув, он стал ходить на охоту, добавляя добытое к гостеприимному столу своих спасителей. Иногда к нему присоединялась и Ефанда, превращая серьёзное действо в забавное состязание. Самого же князя необычайно тянуло к этой славной, необычной девушке, и он с удивлением замечал, что ему хочется видеть её как можно чаще, что её щебетание не надоедает и не раздражает, а смех звучит как самая приятная на свете музыка.

Ефанде же с каждым днём становилось всё труднее скрывать свои чувства. Временами девушка тосковала по тем временам, когда князь беспомощным лежал на ложе, а она ходила за ним, точно за малым дитятей. Каждое утро Ефанда просыпалась в холодном поту, ожидая, что сегодня Рюрик объявит, что достаточно окреп и возвращается в Новгород. Но дни проходили за днями, и юная ведунья втихомолку радовалась, что страшная минута отодвинулась ещё на день… Ещё… И ещё.

Однако время, словно вода сквозь пальцы, стремительно бежало. Рюрик чувствовал, что нужно возвращаться в Новгород. Нынче утром он, взяв нож, лук и стрелы, в последний раз пошёл на охоту. Однако зверь будто обходил стороной пути-дороги князя. Или, быть может, ему самому было совсем не до охоты, другие думы одолевали. Так, бесцельно бродя по лесу, Рюрик незаметно углубился в его чащу. Странно, но чем дольше он шёл, тем спокойней и радостней становилось на душе. Вскоре сердце пело у Рюрика в груди, а дурные мысли враз улетучились из головы. Земля нежилась под лучами жаркого солнца, будто юная дева, с восторгом принимающая ласки любимого. Всё вокруг дышало покоем и негой. У князя же было такое чувство, что сегодня боги с особым благоволением взирают на него с небес, а потому обязательно случиться нечто значительное и очень хорошее.

Ближе к полудню ноги сами принесли его к холму, склон которого сплошь был усыпан фиолетово-золотистыми цветами – перуницами, как называли их словене⁸. Слева от князя вилась хорошо утоптанная тропинка – не иначе, как кто-то часто бывал здесь и поднимался на самый верх. Не долго думая, Рюрик ступил на это проторенную кем-то дорожку. Поднявшись на самый верх, он остановился, поражённый невиданным доселе зрелищем, перед которым хотелось пасть на колени. На вершине холма раскинулась солнечная полянка, посреди которой поднимался, царапая ветвями небо, высокий, могучий дуб. Его стволу всемогущие боги придали вид огромного, в два человеческих роста идола. Ветви не скрывали его лица, и было видно, что глаза истукана устремлены в ту сторону, откуда каждое утро из подземного мира поднимается сияющий Хорс. Суровые черты лица полны мудрости и несокрушимой воли. Сильные руки сжимают рукоять огромного меча, остриё которого упиралось в подножие дуба. Изгибы и изломы коры складывались в замысловатый рисунок, напоминающий кольца кольчуги и вышивку одежды на теле бога. Голову нерукотворного идола, будто настоящие волосы, венчали седые мхи, а на том месте, где должна быть борода, кора бугрилась ярким золотистым пламенем. Именно по этим приметам Рюрик понял, что перед ним – воплощение Перуна, бога грозы и сражений.

У ног идола стояла большая каменная чаша для подношений. Приблизившись, князь увидел в ней остатки какой-то пищи, увядший венок из полевых цветов, маленькую лунницу, человечка, плетёного из соломы. Желая воздать должное грозному и сильному богу, Рюрик достал из котомки кусок хлеба, разломил его надвое, одну половину съел сам, а вторую положил в чашу. В ту же минуту с ветки дуба слетела чёрно-белая сорока и принялась клевать подношение.

– Твоя жертва принята, князь Рюрик, – произнёс сзади женский голос.

Рюрик обернулся и ничуть не удивился, обнаружив позади себя Ольгу. Кто ещё мог прийти на это удивительное, ни на одно другое не похожее капище, да к тому же неслышно подойти к бывалому воину?

– Откуда ты знаешь? Не уж то сам Перун нашептал?

Ольга слегка пожала плечами:

– Мы считаем, что сорока – священная птица, принадлежащая богу грозы. Если она склевала твой хлеб, значит, подношение угодно Перуну.

– Что ж, я рад, – улыбнулся князь. – Вижу, ты часто приходишь сюда.

– Да и не только я. Из Перыни⁹ тоже часто приходят, – ответила девушка. Подойдя к дереву, она нежно погладила ствол и заглянула в глаза идолу. – Однако сегодня нет времени здесь засиживаться. Идём, дома нас гости заждались.

– Кто?

– Почём я знаю, – загадочно улыбнулась ведунья. – Ведь я ушла из дома ещё раньше тебя.

В который раз Ольга оказалась права. Едва ступив во двор, Рюрик увидел у коновязи двух красавцев-жеребцов. Одного – гнедого широкогрудова силача – князь хорошо знал. Этот боевой конь принадлежал Олегу. А вот грациозного, тонконогого коня белой масти варяг, кажись, видывал в конюшне своего родича Вадима. Но откуда он мог взяться здесь? Поднимаясь по ступеням, Рюрик и впрямь услышал голос Вадима.

Оба гостя сидели на лавках за столом и вовсю угощались тем, что сметливая хозяйка выставляла на стол. Старый Сварг расположился у печи в сторонке, грея старые кости, а Ефанда, как и подобает хорошей хозяйке, обносила гостей мёдом и квасом. Едва Рюрик ступил на порог, Вадим махнул ему рукой, приглашая занять место рядом с собой. Боярин был весьма хорош собой – высокий, плечистый, хорошо сложенный витязь с ясным взором серых глаз и волосом цвета пшеницы мог покорить любую, даже самую взыскательную девку. С первого же взгляда было понятно, что он-то уж здесь частый гость. А пылкие, влюблённые взгляды, которые этот молодой и весьма гордый боярин бросал на Ефанду, делали понятным и то, ради чего (вернее, кого) он сюда зачастил. В сердце князя закралось неведомое ранее чувство: досада, смешанная с горечью и гневом. Будто Вадим пытается отнять у него что-то, на что не имеет никакого права, что принадлежит только ему, князю Рюрику, сыну Годослава из рода Белого сокола и словенской княжны Умилы, дочери мудрейшего князя Гостомысла. Однако, смирив собственную гордыню, Рюрик всё-таки присел на лавку.