Невыдуманное

С визитом сестры все преображалось: ее заразительный смех над собственными шутками словно раскаты грома будоражил мою комнату, заставляя стенки могучего и ужасного шкафа дрожать от страха. Особенный свет, исходящий от нее, распугивал нечисть – мне верилось, что все монстры отскочили бы, столкнувшись с ее аурой. Марта явно переросла свои страхи, переработав их в зачатки лидерских качеств: она уже читала на скорость, побеждала на первых соревнованиях и была готова без стеснения декламировать стихи перед толпой очарованных ее смелостью родственников. При этом мне постоянно ставили сестру в пример, сетуя, что я пока не в силах дотянуться до ее уровня. Признаться, я и сама старалась ровняться на нее – не для того, чтобы угодить родителям, а чтобы стать для Марты лучшим другом, несмотря на свой слишком юный возраст.

Наши игры, как и все детские забавы на глазах у приличной публики, были даже слишком скромными. Мы знали, что наилучшим способом не получить оплеух за бег по начищенному паркету, баловство с едой или еще какую-то дурь, пришедшую на ум, было устроить игрушечное чаепитие с куклами и плюшевыми медведями. Занятие проверенное и чересчур скучное даже для самых воспитанных девочек (коими нас можно было назвать в редкие минуты наших колоссальных стараний). Короче говоря, игра нам быстро надоела, и пришлось искать новое занятие. Сестра предложила все-таки сделать ставку на нечто более экстремальное – прятки. Я согласилась. На «Камень-Ножницы-Бумага» мы выяснили, кто из нас водит. Мне в таких играх никогда не везло: не знаю, может, Марта научилась какой-то секретной технике выигрыша или откровенно мухлевала, выбрасывая свой ход с задержкой… Как бы то ни было, в тот раз я предсказуемо проиграла. Это означало, что мне полагается прятаться, а ей – считать до тридцати. Умом на фоне кузины я не блистала – куда там, годы разницы давали о себе знать. После панических метаний по дому и того самого звонкого «Тридцать!» я сторговалась с внутренним страхом и, за неимением варианта получше, решила спрятаться в шкафу. Отдышавшись, я приняла удобную позу и замерла. Маленькое сердце билось в переживаниях быть найденной и в страхе пред неведомыми чудищами. Глаза стали привыкать к темноте, и начался обратный отсчет напряженного ожидания. Среди хоровода вешалок я заметила какую-то незнакомую пышную юбку, забившуюся в угол. Из вихря парфюмерных ароматов, которые источали висящие вещи, выделялся отчетливый запах дыма. В ту минуту я удивилась – мама не разрешала оставлять грязную одежду в шкафу и себе никогда не позволила бы такого. Откуда в таком случае здесь провонявшая копотью юбка? Борясь с плохим предчувствием, я протянула к ней руку, чтобы на ощупь определить, что это за незнакомый предмет гардероба. Внезапно мне стало холодно, где-то внутри – под кожей – и по всему телу побежали мурашки и легкая дрожь. Тишина и мрак давили со всех сторон, только сквозь щель между дверцами шкафа струилась ниточка света, освещавшая складки одежды. В просвете изящно клубилась пыль, потревоженная моим дыханием. От этого обстановка накалялась еще больше – росло предчувствие, что в любое мгновение свет может загородить фигура сестры с криком: «Ага! Попалась!».

Время замерло. Прохладный поток воздуха скользнул по шее. Что-то зашевелилось – я услышала осторожный шорох и почувствовала, что в шкафу помимо меня есть кто-то еще. В то же мгновение на мое голое плечо, прикрытое лишь рюшами от коротких рукавов сарафана, рухнула чья-то ледяная тонкая рука в черной сетчатой перчатке. Где-то в районе ушей пробежала дрожь, точь-в-точь такая, как от вида неприятной гадины наподобие сороконожки. Не заставив себя ждать, я издала громкий отчаянный визг.

– Ага! Попалась! – ворвалась звонкая волна радостного смеха.

Сестра отодвинула дверцу шкафа, и оттуда вместе с парой сцепившихся вешалок кубарем вывалилась я. Руки тряслись от ужаса. В зеркале, висевшем на стенке шкафа, мелькнуло мое мертвенно-бледное лицо.

– Кого ты там увидела, дуреха? Коробок из-под обуви испугалась, что ли? Ты всегда трусихой была, но чтоб настолько… никогда бы не подумала.

– Мне показалось, что там была ведьма!

Сестра, с младенчества закаленная страшным сельским фольклором, вздохнула и тоном утомленного эксперта ответила:

– Не городи ерунды. Ведьмы живут только в загородных домах, и то только на чердаке.

– Я правду тебе говорю! – попыталась поспорить я, хотя ее авторитетное заключение поколебало мою уверенность.

– Спорим, там была просто кукла, – она полезла в шкаф. Я внимательно ловила каждое ее движение. – Хотя постой, – послышался настороженный голос из глубины, – я, кажется, что-то нашла! Ну-ка, наклонись сюда!

Обеспокоенная ее находкой, я наклонилась. Из темноты выпрыгнули два жутких красных глаза: перед моим носом было лицо клоуна – моей старой плюшевой игрушки с лампочками на месте зрачков. Я вскрикнула. Сестра ехидно рассмеялась:

– Боже, какая же ты глупая! Испугалась Дормидонта! И это – моя кузина! Позорище.

В тот момент мне хотелось ее задушить. И я уже готова была это сделать, как она скомандовала:

– Все, пойдем пить чай. Наверное, он уже остыл, пока ты тут закатывала истерику.

Несмотря на злобу, я склонялась принять ее точку зрения – действительно, должно быть, мне просто почудилось. Весь остаток дня мы смеялись, дурачились и продолжали играть в чаепитие, которое уже не казалось мне таким скучным.

Вечером Марта уехала. Мне же предстояло провести ночь в одиночестве в своей комнате, под натиском мыслей о пережитом опыте. После всех протокольных мероприятий: доброй сказки на ночь, поцелуя в лоб и тихой, неразборчивой молитвы себе под нос (смахивавшей на пережевывание жвачки) мама перекрестила меня и ушла к себе. Я вглядывалась в темный силуэт шкафа, а он таращился в ответ на меня. Надо сказать, кастинг на роль зловещего реквизита для фильма ужасов этот предмет мебели точно бы не прошел. Неказистый, с дверями купе, без резных ножек и антикварных ручек, он представлял собой громоздкую дощатую глыбу из спрессованных опилок, украшенную зеркалом в пол. Как хулиган он держал в страхе целый район моей комнаты, кошмаря округу. Если бы из него кто-нибудь решил выйти, то выход этого «Кого-Нибудя» не был бы слишком эпичным. Не скрипнула бы коварно дверца, не задрожали бы стенки и наверняка, вылезая из него, «Кто-Нибудь» свалил бы башни, выстроенные из обувных коробок. Я закуталась в одеяло и притаилась. Чем дольше я изучала его, тем более беззащитной я себя ощущала.

Перед наступлением хаоса всегда есть мгновение, когда все замирает. Оно будто специально предоставляет возможность ощутить холодок, бегущий по телу, постепенно превращающийся в жгучее желание сбежать прямо сейчас куда угодно, лишь бы не видеть предстоящего апокалипсиса. Умолкли трели сверчка, обычно мешавшие заснуть, а теперь такие нужные, чтобы не чувствовать себя одинокой. Утих даже ветер. Только крохотный мотылек продолжал купаться в лунном блике, взволнованно трепеща своими крылышками под натяжным потолком. В окно стучался ослепляющий месяц, предательски освещая только «безопасную» половину моей комнаты. Я чувствовала, что обречена. Не в силах длиться дольше, мгновение затишья кончилось. Мое сердце упало куда-то вниз ребер. Начался хаос.

Двери шкафа бесшумно раздвинулись, и оттуда ужасающе грациозно, в воздухе подбирая правильный вектор шага, потянулся сапожок, еле державшийся на тончайшей щиколотке. За ним последовала юбка, корсет, рукав и огромная шляпа, с полей которой ниспадала ассиметричная черная вуаль до самой талии. Платье этой загадочной фигуры на вид было родом по меньшей мере из девятнадцатого столетия. В лунном свете угадывались многочисленные кружева и вышивки его подола. Фигура ступала тихо, одной рукой придерживая юбку. Приглядевшись, я увидела, что это были не обычные человеческие руки, а скорее кости, почти без кожи на них, обтянутые сетчатыми перчатками. Ужас, подобно тискам, сковывал меня все сильнее. От растерянности и паники я приподнялась, вжалась в подушки и завернулась в одеяло, оставив торчать только нос и глаза. Вокруг платья и скелета фигуры клубился аккуратный дым, будто ее кости только что сгорели и уже начинали тлеть. Комната наполнилась одновременно ужасающим и успокаивающим ароматом костра.

Несмотря на костлявость, фигура медленно и плавно приближалась к моей кровати. Я поджала ноги и мысленно молилась, чтобы все это оказалось сном. Дама, отвернув краешек одеяла, присела на кровать, подняла вуаль и достала из шнуровки корсета небольшой портсигар и спички. Чиркнув одной из них о коробок, она поднесла спичку к лицу и прикурила сигарету в мундштуке. В свете огонька я частично разглядела ее лицо. Страх заполонил мой разум, но я все же смогла разглядеть, что все оно было обожженным, абсолютно черным, как уголь. На месте глаз зияли бездонные впадины, пугающие меня в разы больше, чем все остальное, происходящее в комнате. Они были глубокими и пустыми: невозможно было понять, куда дама смотрит, и видит ли она что-либо вообще. Кожи на ее черепе, как мне показалось, тоже не было. Прикурив и сделав пару затяжек, слабым, еле слышным охрипшим голосом она заговорила:

– Вижу, ты напугана, дитя мое. Еще бы. Не каждый день увидишь живой труп.

Она задумчиво провела по своим губам (вернее, по тому, что от них осталось) костями своих пальчиков. Я невольно поджала свои, будто ощущая на них такую же обуглившуюся корочку. Вокруг дамы закружился мотылек, и она протянула к нему свою руку. Тот послушно сел на указательный палец.

– Вестники смерти, мои крошки. Летучие мышки и ночные бабочки – прекраснейшие существа вашего мира. И самые одинокие. Мышки страшные, а у бабочек сплошные мужчины на одну ночь. Никакой романтики… А ведь если копнуть поглубже, это отличный пример чуда перевоплощения и скоротечности момента. День для человека – неуловимое мгновение, в противовес длине его среднестатистической жизни, а для ночной бабочки – целая жизнь, свободная, наконец, ото сна в коконе.