Невыдуманное

Снился Кеннет: его лицо, отпечатавшееся в памяти во время совместных ужинов, ехидная улыбка и похотливый смех после скабрезных шуток моего мужа. Его неумелые попытки выглядеть столь же вальяжным, когда он, откинувшись на спинку моего любимого кресла и закинув ноги на газетный столик, томно попивал скотч и заглядывался на талии наших юных горничных. Он всегда старался угодить «мудрейшему» господину Ф. Он в точности повторял глупые высказывания графа о политике, а тот всегда безразлично перебивал их замечаниями о том, как хорош выбранный им скотч. Мой супруг был абсолютно равнодушен к инспектору, впрочем, как и ко всем окружавшим его людям. Мы нужны были лишь для мебели, чтобы разбавить скучный антураж своим жужжанием. В то же время подобострастные улыбки и кивки поднимали ему настроение. Поэтому он так ненавидел меня за мою отстраненность, холод и отсутствие малейшего стремления понравиться ему.

Затем снился огонь, пепел, грешники в аду. Среди них все мы: и я, все еще покрытая гладкой кожей, и граф, и Кеннет, и убитые мной дети – в качестве свидетелей страшного суда. «Убийца!» – торжественно кричал Кеннет. «Убийца!» – вторил ему детский хор. «Убийца!» – равнодушно подтверждал супруг. Огромный фавн с молоточком в волосатой руке наклонился ко мне со своей трибуны и прошептал: «Убийца!». Эхом разнесся шепот и стук молотка о деревянную подставку. Послышалось блеяние, детский смех, смешанный с грозным хохотом грешников. Всех захватил хоровод, а на меня опрокинулся чан раскаленной лавы. Аплодисменты, визг, занавес.

Ночь сменилась утром. Я пробудилась на рассвете, но не от лучей солнца – от чего-то намного более яркого, источающего непривычно интенсивное свечение. Боль брезжила где-то в скрытых уголках моего скелета, но она больше мне не мешала. Кое-что вызывало странное беспокойство: тело не требовало совершенно никакой пищи, даже легкого перекуса, хотя я уже два дня ничего не ела. Мне, как, например, зомби, не хотелось человеческих мозгов. Повадки кровососущей твари тоже отсутствовали: желание промочить горло кровью меня не донимало. «А мне даже нравится», – помню, подумала я. Почувствовав свечение (именно почувствовав, не увидев), я зашевелилась. Оно не было статичным – слегка мерцало и словно парило в воздухе. Интерес заставил меня подняться. Кости «затекли» за время сна, поэтому поднималась я со своего импровизированного лежбища шумно – кряхтя, хрустя и щелкая конечностями. Однако стоило мне разогнуться, порадовавшись спокойному (в сравнении со вчерашним) утру, как меня вновь атаковала боль.

Она назойливо ныла, не ослабевая ни на секунду, на одной и той же частоте в каждом участке тела. Это было что-то новое. Не такое, как вчера, не физическое… В воображении проносились фрагменты из сна. «Убийца!» – шептал на этот раз нежный женский голос. А боль сковывала все сильней и сильней. Закололо в районе грудной клетки, слева – где раньше было сердце; меня залихорадило. Опять детский хор, опять фавн. Опять невыносимое чувство стыда, крики и пламя. Маленькие могилки, поросшие мхом и покрытые воском от сгоревших свечей. Внезапно что-то подкатило к глазным впадинам – невероятно жгучее чувство, будто они снова пылали в огне. Это слезы не могли покатиться из глаз, а лишь жгли глазницы. И чем больше я сопротивлялась этой боли, тем сильнее она атаковала. «Господи, прости меня!» – прокричала я на все кладбище так громко, что вороны разлетелись в разные стороны, обрушивая с деревьев листья. «Муки совести, – подумала я. – Мой ад». Изо дня в день я должна была просыпаться от непрекращающихся страданий, снова и снова. Страданий по погубленным душам, страданий из-за хождения в вечных потемках без права на амнистию. Осознание собственной отвратительности, накрывшее меня с головой, больше никогда не покинет меня – час расплаты пришел. Вернее сказать, не час, а вечность.

После крика я села обратно, заходясь диким кашлем. Слезы, наконец, полились горячим водопадом, будто кипяток стекал по щекам. Внезапно белый сгусток, который изначально разбудил меня, зашевелился и начал приближаться, становясь все ярче и озаряя меня своими лучами. И вот нас разделяли три шага, два, один и тут… Меня схватили две женские руки. А в следующее мгновение глазницы изнутри просияли светом. Боль наконец перестала идти сплошным потоком. Она пронзала, давала секунду на передышку, затем возвращалась с новой силой. После нескольких залпов свечение отступило, на мгновение стало темно, и тут… Я снова начала видеть. Моему взору открылось круглое лицо, ослепительно бледная кожа, пепельно-белые волосы, почти достающие до колен, струящееся платье – все в аккуратных разрезах – корсет, сжимающий чуть полноватую талию. Источником паряще-мерцающего света, разбудившего меня несколькими минутами ранее, оказалась девушка, сейчас стоявшая передо мной. Вид ее был суров, пухлые губы напряжены, рука сжимала изящную фарфоровую трубку лилового оттенка, из которой тонкой струйкой тянулся дым. Как я узнала позже, звали девушку Лидия, но в ту нашу встречу она не представилась. Она смотрела на меня взглядом, полным разочарования:

– Пойдем, мне надо тебе кое-что показать, – повелительным тоном сказала она и медленно протянула мне руку. В ответ я подала свою и, о ужас, наконец увидела, в каком состоянии было мое тело.

Торчащие кости, местами недоеденная огнем плоть, обугленные клочки платья. Не могу сказать, что для моего сознания это было чем-то неожиданным, но вот для глаз… – было. К такому не подготовишься. Я замерла, как вмерзшая в землю, разглядывая свои пальцы.

– Вполне вероятно, у тебя будет еще целая вечность для этого. А у меня времени сегодня немного, – поторопила меня девушка, – хватайся за руку, и пошли.

Было что-то особенное в ее серьезном голосе: он звучал, отдавая сказочным эхом, будто проходя через какой-то фильтр, при этом струясь, как гладкий шелк и звеня, как строгий будильник. Вот так он усыплял и ободрял одновременно. Я схватила ее белоснежную кисть своей черной ладонью, и в мгновение мы перенеслись в лес. Я сразу же его узнала – это был лес при нашем имении: здесь мне знаком каждый ярд. При этом меня совсем не шокировал наш способ перемещения: мысли все ще были заняты впечатлениями от моего внешнего вида. Девушка шла впереди и вела меня, раздвигая ветки. Знакомый путь казался чужим из-за непривычного утреннего света: обычно я бывала здесь после заката, когда меж стволов уже сгущалась мгла. Удивительно, но темнота ночи нагоняла меньше жути, чем сегодняшние рассветные лучи, просвечивающие чащу. То тут, то там раздавались неясные шорохи, сухие ветки хрустели, будто на них наступал кто-то, наблюдающий за нами издалека.

В сосновом лесу встретить дуб, вымахавший размером с двухэтажный дом, – большая редкость. И однажды найдя дорогу к этому шедевру природы, я не забывала ее никогда. Если зайти в лес с северной стороны, то потребуется пройти три фута прямо, после второго бурелома повернуть на восток и идти еще пару футов, пока не покажется поляна. На ней и воцарилось могучее дерево, одно на весь лес. Для меня старый дуб был не столько предметом любования, сколько местом силы, хранилищем моих злодеяний. Его корни, покрытые мхом, образовывали собой отдельные углубления, каждое из которых вмещало в себя ни больше ни меньше как одно тело ребенка до двенадцати лет. Здесь они, тела, и лежали, с каждым днем проседая все ниже и ниже вглубь корней и затягиваясь одеялом из зарослей.

Вот, наконец, мы и прибыли на место следственного эксперимента. Девушка остановилась. Ее грудь вздымалась от глубоких и частых вдохов ярости, на бледном лбу вздулась синяя венка. Свет сочился сквозь густые ветви и играл с клубами дыма от ее не потухавшей ни на секунду фарфоровой трубки. Она зажала ее в зубах и подняла руки вверх, производя ими в воздухе странные манипуляции магического характера. Дуб послушно зашевелился, приподнимая корни из земли и высвобождая тем самым упокоенных меж ними детей. Те просыпались, как просыпается человек от дневного сна – немного потерянными. Срывая с себя мох и ветки, они вставали в своих могилках, изъеденные птицами, мошками и личинками, и плавной поступью шли в сторону девушки. В конце концов они выстроились позади нее в шеренгу и, завидев меня, приняли позу для атаки. Мгновение, и они бы ринулись терзать меня, пока не осталась бы кучка поломанных костей. Но девушка вовремя раскинула руки в стороны – это послужило командой «Отбой!». И дети замерли неподвижно.

– Как смела ты вершить чью-то судьбу? – сказала, наконец, девушка, покровительственно обнимая стоящих рядом детей, – Я вернула тебе зрение, чтобы ты увидела злодеяния, которые ты совершила. Я хочу знать, что ты чувствуешь, увидев их теперь.

Я чувствовала страх наказания, близость страшного суда. Однако не он побуждал меня покаяться. Теперь, когда я тоже была неживой, жизнь ощущалась самым большим чудом. Теперь я понимала, как, должно быть, страшно распрощаться с ней насильно. В ответ я захрипела, пытаясь что-то сказать – как здесь, у тебя на кровати, когда истлела моя сигарета. И девушка протянула мне трубку.

– Ты сорвала голос, крича в агонии сегодня с утра. Навсегда, боюсь. Но это может помочь.

После второй затяжки я сипло прошептала:

– Я лишь хотела помочь им, избавить от страданий бытия…

– В твоих силах было помочь иначе. Переступить гордыню и попросить мужа о милости открыть приют. Самостоятельно обучить детей грамоте. Подкормить, в конце концов, принося им булочки с вашей кухни, – девушка повысила голос. – Не смей говорить, что это было из лучших побуждений.