Нейромант

Кейс купил пачку «Ехэюаня» у продавца возле двери. Армянин забормотал в свой "Санио".

— Пошли, — сказал он, — он движется. Каждую ночь он едет по туннелю на базар, покупать свою микстуру у Али. Твоя женщина близко. Пошли.

Аллея была старой, слишком старой, стены высечены из блоков темного камня. Неровный тротуар исходил запахом бензина, впитанного за век старинным известняком.

— Ни черта не видно, — прошептал он Финну.

— Для конфетки это не проблема, — ответил Финн.

— Тихо, — сказал Терзибашьян слишком громко.

Шаркнуло по бетону или камню дерево. Десятью метрами дальше по аллее клин желтого света упал на сырые булыжники, расширился. Фигура ступила наружу и дверь с шарканьем закрылась, оставив узкий проход в темноте. Кейс поежился.

— Пора, — сказал Терзибашьян, и бриллиантовый луч белого света, направленный с крыши дома напротив рынка, заключил стройную фигуру рядом со старинной деревянной дверью в безупречный круг. Яркие глаза метнулись влево, вправо, и человек упал. Кейс подумал, что кто-то подстрелил его; он лежал лицом вниз, светлые волосы выделялись на фоне камня, слабые белые руки трогательно раскинуты. Свет прожектора даже не дрогнул. Спина упавшего человека взбугрилась под курткой и лопнула, кровь забрызгала стену и дверь. Две невероятно длинные, веревкообразные руки извивались, серовато-розовые, в световом пятне. Тварь, похоже, вытягивала сама себя из тротуара прямо сквозь инертные, окровавленные останки, бывшие Ривьерой. Она была двухметровой высоты, стояла на двух ногах, и похоже, не имела головы. Затем она медленно развернулась, чтобы посмотреть на своих наблюдателей, и Кейс заметил, что голова у нее была, но не было шеи. Глаза отсутствовали, кожа имела влажный кишечный отблеск. Рот, если это был рот, был круглый, конический, узкий, неглубокий и обрамленный шевелящейся порослью волос или щетины, блистающей черным хромом. Оно отшвырнуло ногой обрывки одежды и плоти и сделало шаг, рот, казалось, сканировал пространство в поисках людей.

Терзибашьян сказал что-то на на греческом или турецком и бросился навстречу твари, вытянув руки, как человек, собирающийся выпрыгнуть в окно. Он пробежал сквозь тварь. Его встретила вспышка пистолетного выстрела из темноты за световым кругом. Осколки камня просвистели мимо головы Кейса; Финн дернул его вниз, к земле. Свет с крыши погас, оставив в глазах кутерьму отпечатков вспышки выстрела, монстра и белого луча. Затем свет вернулся, теперь уже он рыскал, обыскивая темноту. Терзибашьян стоял, прислонившись к металлической двери, его лицо на свету было очень белым. Он держался за левое запястье и смотрел, как из левой руки капает кровь. Блондин, снова целый и неокровавленный, лежал у его ног. Молли выступила из мрака, вся в черном, с иглометом в руке.

— Возьми рацию, — сказал армянин сквозь стиснутые зубы. — Вызови Махмуда. Мы должны забрать его отсюда. Здесь неподходящее место.

— Муденыш чуть не сбежал, — сказал Финн. Он встал, громко хрустнув коленями, и отряхнул штанины своих брюк, хоть без всякого эффекта. — Вот это называется шоу ужасов, да? Это тебе не исчезающий гамбургер. Здорово. Ну ладно, помоги-ка им вытащить оттуда его жопу. Мне нужно просканировать все его барахло, пока он не проснулся, и убедиться, что Армитаж не зря тратит на него денежки.

Молли нагнулась и подобрала что-то. Пистолет.

— Намбу, — сказала она. — Хорошая пушка.

Терзибашьян застонал. Кейс заметил, что у того не хватало большей части среднего пальца.

Город пропитывался предрассветными голубыми сумерками. Она сказала «Мерседесу» отвезти их в Топкапи. Финн и огромный турок по имени Махмуд забрали Ривьеру, все еще без сознания, из аллеи. Через несколько минут пыльный «Ситроен» приехал за армянином, который казался на грани обморока.

— Ты мудак, — сказала Молли, открывая ему дверь. — Тебе надо было сидеть на месте. Я его взяла на мушку сразу, как он вышел. — Терзибашьян злобно посмотрел на нее. — Так или иначе, мы с тобой закончили.

Она втолкнула его в машину и захлопнула дверь.

— Еще раз мне попадешься — я тебя убью, — сказала она белому лицу за тонированным стеклом. «Ситроен» прополз по аллее и неуклюже свернул на улицу. За ним и «Мерседес» зашуршал по просыпающемуся Стамбулу. Они проехали туннельный терминал Бейоглу и понеслись мимо лабиринтов пустынных закоулков и захудалых особняков, которые смутно напомнили Кейсу Париж.

— Это что за штука? — спросил он у Молли, когда «Мерседес» припарпаковался на окраине садов, окружающих Серальо. Он тупо смотрел на вычурную смесь стилей, которой был Топкапи.

— Это было подобие личного публичного дома для султана, — сказала она, выходя и потягиваясь. — Держали здесь кучу женщин. Теперь это музей. Вроде лавочки Финна, просто свалили в кучу бриллианты, мечи, левую руку Иоанна Крестителя…

— В физиокамере?

— Неа. Мертвую. Держат ее внутри такой латунной рукавицы, с маленьким люком наверху, чтобы христиане могли целовать ее на счастье. Отняли ее у христиан где-то миллион лет назад, и никогда не вытирают с пыль с этой хреновины, потому что это реликвия неверных.

Черный железный олень ржавел в садах Серальо. Кейс шел рядом с ней, глядя, как носки ее ботинок крушат схваченную ранним морозом неухоженную траву. Они шли по тропинке, выложенной восьмиугольной плиткой из холодного камня. Зима ожидала где-то на Балканах.

— Этот Терзи, он первоклассная мразь, — сказала она. — Секретная полиция. Палач. Легко продается, особенно за деньги, какие предлагает Армитаж.

Во влажной листве окружающих деревьев начали петь птицы.

— Я сделал работу для тебя, — сказал Кейс, — насчет Лондона. Я кое-что нашел, но не понял, что это значит.

Он рассказал ей историю Корто.

— Ну, я знала, что в Кричащем Кулаке не участвовал никто по имени Армитаж. Я проверяла.

Она погладила ржавый бок железной оленихи.

— Ты думаешь, что маленький компьютер помог ему вернуть рассудок?

— Я думаю, что это Зимнее Безмолвие, — ответил Кейс.

Она кивнула.

— Дело вот в чем, — сказал он, — ты думаешь, он знает, что он был Корто, до того? Я имею в виду, что он был уже совсем никто, когда попал в госпиталь, так что Зимнее Безмолвие просто…

— Да. Выстроил его с нуля. Да… — Она повернулась, и они пошли дальше. — Это заметно. Ты знаешь, у мужика нет никакой личной жизни. Нет вообще, насколько я знаю. Обычно ты смотришь на кого-то и можешь гадать, что он делает, когда остается один. Но только не Армитаж. Он сидит и смотрит в стену. Потом что-то щелкает и он заводится и бегает для Зимнего Безмолвия.

— Тогда зачем ему та нычка в Лондоне? Ностальгия?

— Может быть, он не знает про нее, — сказала она. — Может быть, это просто кто-то от его имени, так?

— Не понимаю, — сказал Кейс.

— Просто думаю вслух… Насколько умные бывают ИИ, Кейс?

— Зависит. Некоторые не умнее собак. Домашние животные. Стоят целое состояние, тем не менее. По-настоящему умные умны настолько, насколько им позволяет полиция Тьюринга.

— Слушай, ты же ковбой. Как вышло, что ты не тащишься от этих штук?

— Ну, — сказал он, — для начала, они редкие. Большинство их — военные, очень умные, и мы не можем пробить лед. Сам лед оттуда и появился, ты знаешь? И еще есть полиция Тьюринга — с ними лучше не связываться. — Он взглянул на нее. — Не знаю, короче, просто это не наш путь.