Ник Ботаник

Следующий момент осознания – белый потолок и яркий свет бестеневой лампы. Рука в тонкой голубоватой полупрозрачной резиновой перчатке накрывает маской для наркоза нижнюю половину моего лица. Беспокойство и страхи уплывают в тянущийся куда-то круглый коридор, больше напоминающий плавно извивающийся зеркальный шланг изнутри. Утекают в искрящуюся белизну нечто, находящегося там, в конце, – очень холодного, но от этого не менее притягательного и желанного. Я всем своим дрожащим естеством стремлюсь туда.

Но меня не пускают. Полупрозрачные тонкие длинные нити, опутывающие мою голову и проникающие прямо в мозг, прочно удерживают и притягивают назад, туда, откуда они растут – к небольшому голубому шарику Земли в седых клочках умирающих циклонов над океанами, медленно вращающемуся под моими ногами.

Ангел в белоснежных одеяниях и хирургической маске, полностью скрывающей его лицо, за исключением голубых блестящими льдинками глаз, появляется откуда-то из-за Луны и начинает отсекать их по одной, там внизу у Земли, своим огромным пламенеющим мечом. Он мечется от нити к нити, мечется бесконечно медленно и мне совершенно ясно – так ему ни за что не успеть! Вращающаяся планета наматывает нити на себя, очень быстро притягивая меня к поверхности. Я хочу крикнуть ему, что рубить надо здесь, у моей головы, все сразу! И я ору, что есть мочи, но крик замерзает на моих губах, облачком инея уплывая в окружающую тьму, безразлично мерцающую мириадами потерянных Творцом бриллиантов.

Ангел превращается в сплошное гудящее огненное лезвие, но я понимаю, – все тщета. Уже поздно. Поздно окончательно. Он не справился…

Я падаю в молочный туман влажных облаков и жду неминуемого последнего удара.

Потом, уже у земли, выныриваю из туч и оказываюсь в белой комнате. С бешено колотящимся сердцем, отдающимся от светлых стен гулким эхом крика, на кровати под одеялом в белоснежном хрустящем от чистоты пододеяльнике. Вокруг нее стоят какие-то приборы со шлейфами проводов и трубочек. От перевернутой бутылочки, закрепленной в раздвижной штатив, в мою правую руку идет одна из них.

В проеме открывшейся в дальнем правом углу двери показалось девичье лицо с русой челкой под бледно – зеленой косынкой на голове. Затем исчезло, а до меня донесся негромкий крик:

– Анатолий Георгиевич! Пациент пришел в себя!

Спустя минуту дверь полностью открылась, и в палату вошел высокий худощавый светловолосый и льдисто – голубоглазый мужчина в белом халате. Он подошел и, придвинув стоящий чуть в сторонке стул, присел, молча вперив в меня взгляд, принявшись внимательно разглядывать. Затем в палате появился Виктор Васильевич в накинутом поверх плеч белом халате и встал чуть в сторонке.

О-о! Счастье-то, какое, оказывается, когда оба глаза видят! Только повязка на лбу немного мешает. Нависает над бровями. А улыбка отставника, вставшего за спиной врача, почему-то раздражает. По картинке ползут какие-то ворсинки, мешая смотреть. Попытался сморгнуть, бесполезно. Не исчезли. Все-таки Сыч что-то повредил в них, сволочь!

– Вы меня слышите? – обратился ко мне врач. – Если да, и трудно говорить, просто прикройте веки!

– Слышу! – едва разборчиво выдавил я из себя.

– Вот и замечательно! – наконец-то улыбнулся он. – С возвращением!

– Да уж! – поддакнул довольный чекист. – Напугал ты нас, Ванюша! Если бы не Анатолий Георгиевич…

– Шесть минут клинической смерти! – подтвердил тот, щупая мой пульс. – И три дня комы. Операция оказалась неожиданно сложной. Та штука, которую подселили тебе…

– Биоконтроллер, – вставил Виктор Васильевич.

– Да, биоконтроллер, – подтвердил Анатолий Георгиевич. – Я думаю, тебе стоит знать правду. Его рецепторы успели проникнуть в твой мозг настолько, что пришлось резать чуть ли не по живому. Но, вроде как все обошлось! С поверхности мозга мне удалось убрать их полностью. Чего не могу с полной уверенностью сказать о вживившихся внутрь. Точнее, не могу сказать на все сто, – есть ли они, вживившиеся. Я их не обнаружил никакими приборами, однако с таким видом симбионта я встретился впервые и могу ошибаться!

Я очень беспокоился, сможешь ли ты говорить и видеть, – зона Брока и зрительная кора левого полушария были поражены особенно сильно. Но раз можешь, – значит, все у меня вполне неплохо получилось! Так что, будешь жить – поживать и добра наживать! Иначе, – знаешь ли, морг не мой участок ответственности и вряд ли мы смогли бы познакомиться!

Да-а, не зря говорят – врачи самые большие циники! И шутки у них такие же! Успокоил, называется, эскулап! И в полном успехе проведенной им операции, я тоже очень сомневаюсь! Не успел ангел, не успел, я видел…

Тем не менее, я жив! И смогу, по крайней мере узнать, что со мной будет дальше, и зачем все произошло именно так. Не спроста же, а? Черт! Я что, фаталистом умудрился стать, пока умирал? Не замечал раньше за собой таких мыслей…

– Спасибо… – только и смог выдавить я.

Анатолий Георгиевич, почувствовав мое настроение, улыбнулся искренне, отпустил запястье моей не занятой капельницей руки и легонько похлопал по ней своей ладонью.

– Все будет хорошо! Пару неделек реабилитации, потом еще пару неделек наблюдения и все, – свободен как ветер!

– Ну, это мы еще обсудим! – предположил Виктор Васильевич, доставая из целлофанового пакета две белые пластиковые бутылочки, пару шоколадок, три яблока и пару бананов, и определил их на тумбочку возле моей головы, справа от кровати. – Йогурт, и так, ерунда всякая для радости и хорошего настроения! Выздоравливай!

VI

Не знаю, какие методики при проведении операции применял Анатолий Георгиевич, но не смотря на мой обритый наголо череп, тот на удивление оказался не разделенным на две половины, чего вполне можно было ожидать. Как он умудрился достать ту мерзкую гадость, которую запустил мне в носоглотку Сыч, не расколов голову напрочь, непонятно. Остались только несколько болезненных кружков, зарастающих розовой блестящей постоянно чешущейся кожей, сантиметра по два в диаметре. Что там под ней, я проверять побоялся. Вдруг кости нет и порвется?

Примерно на третий день у меня приключился первый приступ дикой головной боли. Она приходила редко, но всегда неожиданно и пронзительно. Вроде как кто рукою резко сжимал затылок, да так, что глаза выдавливал из черепа и смотреть ими не получалось. Кратковременные, но очень болезненные приступы.

А еще я начал видеть сны. О каких-то непостижимых фантастических местах. Других планетах, может быть, или других измерениях. Я так решил, потому что ничего подобного здесь, на Земле, ни происходить, ни быть не может. Или это просто проделки моего подсознания? Ведь только во сне можно бежать, оставаясь на месте, или наоборот, переноситься мгновенно куда угодно, стоит только действительно захотеть. Выбегать в открытую дверь и оказываться в той же комнате, или медленно падать, взлетая. И пейзаж вокруг при этом совершенно не воспринимается обычным. Он чужд и нелогичен.

С глазами лучше не стало. По-прежнему мешали смотреть тонкие горизонтальные черточки неправильных очертаний. Я рассказал Анатолию Георгиевичу об этом безобразии и меня даже обследовали на каком-то сложном аппарате и капали в глаза специальные капли для расширения зрачков, но никаких нарушений не нашли. Окулист объяснил, – скорее всего, у меня после травмы в глазах какие-то там зрительные жгутики перепутались между собою, которые настолько тонкие, что их и в самый крутой прибор не рассмотреть и уж тем более – ничего с этим не поделать. Кроме как смириться и привыкнуть. Можно конечно в глаза что-то типа силикона или еще какой-то жидкости закачать, вместо того, что там сейчас есть…