Ниссо

– Не дикари, - пресекал его рассуждения комиссар, - своя в них есть культура, хоть и забиты они. Посмотрите, сколько в каждом из них гордости и достоинства! Я вот вас частенько ругаю за грубость. Ведь вам у них поучиться можно бы обращению... Кто слышал, чтоб они выражались так, как, ну, например, иной раз, Климов, "отрекомендуешься" ты?..

– Товарищ военком, я же ведь старослужащий!
– под обычный общий смех оправдывался Климов.

– Так вот и будь примером другим, - строго продолжал Караваев, - да знай, что культура у народа здешнего древняя, добрая, а только, как траву свиньи, потоптали ханы ее. А теперь народ поднимается, только показать надо ему, как жить. Разве нет у здешних людей желания жить получше? Бедность одолевает их, горы мешают им хорошую жизнь увидеть! Разве и среди нас не бывает отсталых? Вон Медведев - парень боевой, лучший красноармеец, шоферскую специальность имеет, а в комсомол до сих пор не вступил, и поздно уже ему теперь быть в комсомоле.

– Не все понимал я до службы в отряде, - обижался Санька.

– А теперь понимаешь?
– улыбаясь, спрашивал комиссар.

– Теперь - конечно! В партию сразу вступить не задумался бы, если б...

– Если б что?
– живо подхватывал комиссар.
– Вступай. Рекомендацию тебе дам.

– Не об этом я...
– смущался Санька Медведев.
– А что я сделал для партии?

И начинался большой разговор о боевых заслугах Медведева, о бесстрашии его, о тех случаях, когда он один, с кромки ущелья, поддерживал наступление отряда стрелков и когда, вынеся из-под огня раненого товарища, долго плыл с ним по горной реке... и когда... Многое припоминал ему тут комиссар и говорил о том, что главная заслуга - его участие в борьбе с басмачами.

На все это Медведев обычно отвечал скромно и просто:

– Это - по службе.

– Разве служба не дело?

– Нет, надо такое, где я бы сам... от души... чтобы душою за новую жизнь поборолся я. Стрелять-то всякий умеет.

И даже комиссар не мог разобраться в том, что именно значит это: "от души". И говорил ему, что разве весь отряд воюет не от души? И что разве действия отряда не помогут здешним людям стать советскими?

– Когда еще станут!
– упрямо отвечал Медведев.
– Кабы я сам их сделал советскими!

– Ишь, чего захотел, а ты сделай, останься среди них, да и сделай! шутил комиссар, и все смеялись, а Санька Медведев умолкал, задумывался.

...Комиссар Караваев был убит в бою... Ну, а дальше...

Шо-Пир сидит за столом, вспоминает, что было дальше, а Ниссо и Бахтиор уже совсем непринужденно ведут беседу.

– Разве ты не можешь купить себе жену, Бахтиор?
– как взрослая спрашивает Ниссо.

Бахтиор силится объяснить, что председателю сельсовета нельзя покупать жен, а даром кто захочет отдать ему свою дочь? И нет таких здесь, что понравились бы ему. Для них он просто хороший товарищ, с некоторыми даже дружит тайком от мужей и родителей: "потому что все они - порабощенная мужьями и отцами женская часть населения, которую нужно освободить от гнета"...

Эти слова отвлекают Шо-Пира от его дум. Бахтиор крутит ложкой в гороховой каше.

– Ты бы, нана, подшила ей рубаху, - говорит Шо-Пир, - посмотри: запуталась в ней Ниссо.

– А где мое платье?
– живо спрашивает Ниссо.
– его еще можно зашить. Ты, нана, не нашла его?

– Не нашла. Дэв унес, - простодушно отвечает старуха.
– Наверно, твой дэв, Ниссо. Не знаю, хороший или худой.

– А ты уверена, Гюльриз, - спрашивает Шо-Пир, - что у Ниссо есть свой дэв? Может быть, просто платье упало в ручей?

– У каждого человека свой дэв есть!
– убежденно отвечает Гюльриз.
– Нет человека без дэва. А в ручей не могло упасть платье: на террасе оставила...

– Темно было, - вставляет Бахтиор.
– Может быть, из воды Аштар-и-Калон вылезал? И теперь в желудке Аштар-и-Калона оно?

– А может быть, и еще что-нибудь похуже, - иронизирует Шо-Пир.

– Хуже желудка Аштар-и-Калона ничего быть не может!
– восклицает Бахтиор.

– А откуда ты знаешь?
– щурит глаза Шо-Пир.

– Знаю я.

– А ты видел его?

– Не видел. Если увижу - умру. Кто увидит его - умирает.

– Выдумки все это, Бахтиор, Не стыдно тебе? Председатель сельсовета, в драконов веришь... Никто не видел их, и никто от них не умирал...

– Правду я говорю, - хмурится Бахтиор, - кто увидит его - умирает.

– Неправда это!
– вырвалось у Ниссо. И звонкий возглас ее так решителен, что все с удивлением поворачиваются к ней.

– А ты откуда знаешь?
– поддевает ее Шо-Пир.
– А вот я думаю, драконы все-таки есть, и Бахтиор прав. Что скажешь?

– Я... я... Все может быть... Только...
– Ниссо с сомнением глядит Шо-Пиру в лицо.
– Нет, тебе лучше знать.

– Почему, Ниссо, мне лучше знать?

– Потому что... потому что пиры лучше знают...

– А при чем же тут пиры? Разве я пир?

– Ты? Ты больше. Ты - Шо-Пир, повелитель пиров.

Шо-Пир расхохотался так, что Ниссо смутилась: "Что глупого я сказала?"

– Ты слышал, Бахтиор?
– сквозь смех говорит Шо-Пир.
– Вот, выходит, за кого она меня принимает... Это надо ж придумать! Словом, я вроде бога... Все дело, оказывается в моей кличке. Сдержав, наконец, смех, Шо-Пир умолкает в раздумье. Все ждут, что он скажет.

– Тебе пока этого, Ниссо, не понять, - тихо обращается Шо-Пир к Ниссо.
– Да и никто здесь, пожалуй, не понял бы. Но вот есть такое русское слово: машина.

Он молчит и опять размышляет о прошлой своей жизни и о прежней, никому здесь не понятной профессии... Сколько профессий он приобрел в Высоких Горах! Научился делать двери, кровати, столы, табуретки, стараясь доказать сиатангцам, что пользоваться ими удобно. Выстроил этот дом, не похожий на другие, сообразил, как надо закладывать шпуры - взрывать порохом гранитные скалы; не хуже любого караванщика может вьючить лошадь, верблюда, осла; научился шить белье из грубой домотканой материи, накладывать лубок на сломанную руку и изготовлять мази для лечения трахомы; находить путь по звездам и переменчивым отблескам льдов, свисающих с остроконечных вершин; делать бумагу из тутового корня; сооружать плоты из надутых козьих шкур... Кто он теперь? Плотник и врач, портной и охотник... И еще ирригатор. И еще агроном... Да, не меньше десятка профессий заменили ему здесь ту одну, какою он жил, пока добровольно не пошел в Красную Армию после т о г о...

При этом воспоминании лицо Шо-Пира передернулось, спокойные глаза зажглись болью и ненавистью... Но говорить об этом нельзя и лучше даже не думать! А вот о Красной Армии можно. Бахтиор и Гюльриз, кажется, уже знают все о скитаниях отряда по горам в погоне за басмачами. Это понятно им. Но как сделать понятным для Ниссо, для Гюльриз, даже для Бахтиора рассказ о культуре больших городов, о технике двадцатого века, о железных и шоссейных дорогах? Как разъяснить им свою профессию, если не только автомобиля, но и вообще какого бы то ни было колеса никто никогда здесь не видел, и если нет здесь ни одной дороги, кроме узких головокружительных тропинок, что вьются над отвесами пропастей?

И, взглянув в глаза Ниссо, внимательные, выжидающие, Шо-Пир полушутя стал объяснять ей, что там, в далеких и не похожих на эти краях, он был погонщиком огненных лошадей, - нет у них ни кожи, ни мяса, ни головы, ни ума, ни сердца, - они сделаны руками людей из железа и дерева, люди ездят на них там, за пределами гор. Есть места такие широкие, что хоть месяц не останавливайся, - ни одной горы не увидишь.

– Есть русское слово "шофер", - добавил Шо-Пир после долгого рассказа.
– Называется так человек, который ездит на... ну, скажем, на железных лошадях и управляет ими. Когда я пришел сюда, - Бахтиор, ты помнишь, наверное, - Бобо-Калон спросил меня: "Кто ты?" Я ответил "Шофер". А попробуй, Ниссо, на своем языке сказать "фф". Не выходит, вот видишь? На твоем языке это выйдет: "пп", вот меня и назвали "Шо-Пир", а я не виноват, что на вашем языке это значит: повелитель пиров... У нас и слова такого нет... Смеялись надо мною, Ниссо, потому меня так и назвали... А теперь скажи, поняла ты, что такое "машина"?