Ниссо

Ровно через час Швецов, взяв с собою гарнизонного врача Максимова, выехал вниз по Большой Реке. Два ручных пулемета системы "шош" и старенький, но надежный "максим", две сотни патронов на каждого бойца, галеты на полмесяца, неприкосновенный запас фуража в передних седельных кобурах да старая, девяностых годов, десятиверстная карта этого района, составленная, как значилось по ней, "по расспросным сведениям", - вот все, чем располагал маленький отряд для дальней и рискованной операции.

Красноармейские отряды в Сиатанг еще никогда не заходили. Этот малоисследованный район считался спокойным.

Пятые сутки отряд с предельной для коней быстротой продвигался по долине Большой Реки. Важно было либо предупредить налет, закрыв устье реки Сиатанг, либо - если басмачи уже перешли границу - полностью их уничтожить. Яхбарец, сообщивший о банде, не мог дать точных сведений о ее численности, сказал только, что банда небольшая, но имеет европейские винтовки неведомого ему образца.

Швецов хотел взять перебежчика с собой, но тот сказался больным, его одолевала рвота, ехать он явно не мог.

После четвертой ночевки, выехав еще до рассвета, Швецов ранним утром переправился через устье реки Зархок. Здесь к нему подбежал какой-то старик в рваном халате и жестами объяснил, что в его саду спят два человека, прибежавшие из Сиатанга.

Это были Худодод и его товарищ - Абдураим. Достигнув Верхнего Пастбища, они с невероятными трудностями перевалили закрытый снегами водораздел и по ущелью реки Зархок спустились сюда, надеясь пересечь путь каравану Шо-Пира, предупредить его о налете банды. Они явились еще затемно, совершенно измученные, и, узнав, что караван прошел мимо трое суток назад, в полном унынии повалились спать. Два других спутника Худодода отморозили ноги и остались лежать в селении Зархок.

Подложив под себя старинные фитильные ружья, Худодод и Абдураим спали, накрытые одним одеялом. Швецов разбудил их. После долгой и трудной беседы, в которой Худодод, поясняя свои, не понятные для русских, слова, старался изобразить местность острым камешком на земле, Швецов понял, что отсюда, кроме пути вдоль Большой Реки к устью реки Сиатанг, есть в селение Сиатанг и другой путь, более короткий, хотя в это время года почти недоступный. Он ведет вверх по ущелью Зархок, до середины его. Там, над маленьким одноименным селением, где остались спутники Худодода, существует перевал, не обозначенный на десятиверстной карте и даже в летнее время доступный только для пешеходов. Могут ли сейчас там пройти лошади?

Худодод, выражая сомнение, качал головой, долго думал, припоминая каждую преграду на этом опасном подъеме. Наконец объяснил, что "если люди смелые, и лошади смелые, и сердца у них крепкие, и снег поверх головы им не страшен", то отряд, пожалуй, пройдет.

Поверив Худододу, прельщенный перспективой замкнуть басмачей в сиатангском ущелье, Швецов составил план действий. Младшего командира Тарана с пятью бойцами и тяжелым "максимом" он решил направить вдоль Большой Реки к устью реки Сиатанг. Таран должен был, закрыв ущелье снизу, отрезать банде путь отступления. С остальными бойцами и врачом Максимовым Швецов решил взять перевал, конечно басмачами не охраняемый, выйти к селению сбоку и внезапной атакой нанести банде решающий удар. Швецов предупредил Тарана, что, если перевал Зархок одолеть не удастся, весь отряд вернется сюда и двинется на соединение с Тараном.

Худодод, невзирая на усталость, взялся провести Швецова через перевал. Абдураим присоединился к Тарану.

Разделенный на две неравные части, отряд разъехался в разные стороны. Худодод получил лошадь, на которой были привьючены пулеметные диски, - бойцы разобрали их по рукам. Он ехал вслед за Швецовым, жуя на ходу галеты и на поворотах разглядывая сухой, строгий профиль русского начальника. Худодод размышлял о том, что этот человек, пожалуй, не испугается перевала, но русских красных солдат слишком уж мало, и как бы басмачи не перебили их всех...

К двенадцати часам дня, оказав в маленьком селении Зархок помощь обмороженным товарищам Худодода, отряд Швецова выступил к подножью перевала.

Снеговая вершина над перевалом, тонувшая в облаках и тумане, казалась бесконечно высокой. Кроме двух-трех других облачных островков над соседними вершинами, в голубом небе не было ни единого пятнышка.

Покручивая желтоватые усы, насупившись, Швецов приказал начать подъем. Красноармейцы спешились, повели коней в поводу. Неразработанная, заваленная мелкой щебенкой тропинка поднималась по осыпи крутыми зигзагами. Местами ее пересекали широкие полосы рыхлого снега. Чем выше, тем глубже становился этот угрожающий лавинами снег, скоро он скрыл под собой тропу. Люди и лошади вязли, проваливались, спотыкаясь о скрытые снегом камни. Тропинка поднималась все круче. То справа, то слева под ней открывались обрывы.

Все чаще приходилось останавливаться для передышки. Красноармейцы, тяжело дыша, хватали воздух напряженно открытыми ртами. Увязая в снегу, кони резкими скачками старались выбиться, но проваливались еще глубже - по брюхо. Красноармейцы вытаскивали их, проваливались сами, падали и поднимались. Острые камни в кровь резали коням ноги, на снегу оставались ярко-красные пятна.

В опасных местах, там, где снег перекрывал не только тропинку, но и глубокие расщелины между скалами, Худодод и Швецов выходили вперед, разрывали снег руками, стараясь нащупать твердую почву. Бойцы, повалившись как попало, тем временем отдыхали. Селение Зархок, окутанное легкой голубоватой дымкой, было уже далеко внизу, но расстояние до вершины, казалось, ничуть не уменьшалось. На невероятной крутизне тропинка терялась совсем. Справа и слева выделялись заиндевелые острозубые скалы.

Бойцы держались за хвосты лошадей, но лошади, спотыкаясь, уже не оставались на месте, а, соскальзывая, скатывались вниз. Каждую минуту любая из них вместе с уцепившимся за ее хвост красноармейцем могла сорваться в пропасть, но пока, прокатившись несколько метров, они все же удерживались, вставали, вновь и вновь лезли вверх.

За четыре первых часа подъема никто не разговаривал. В морозном, прозрачном, как будто стеклянном воздухе слышались только отрывистые понукания да произносимые вполголоса, с хрипотцой, ругательства и ободряющие слова. Пот струился по бледным от усталости лицам, вороты гимнастерок были расстегнуты...

В пять часов дня, когда отряд одолел первый подъем и достиг небольшой, заваленной громадными камнями площадки, Швецов приказал сделать привал, но запретил курить. Бойцы повалились на снег. Лошади в непреоборимой усталости тоже ложились рядом с людьми; другие стояли по колено в снегу, привалившись на бок. Видно было, как туловища их подавались взад и вперед от частого и напряженного дыхания.

Худодод, сидя на круглом камне и запрокинув голову, с беспокойством вглядывался в темное облако, сползавшее навстречу отряду. Оно спускалось, как опрокинутая круглая чаша, наполненная грязной растрепанной ватой. Швецов подошел к Худододу, положил ладонь на его плечо, подмигнув глазом, указал на облако, тихо спросил:

– Ну как, парень, думаешь?

Смысл вопроса Худодод понял и, цокнув языком, покачал головой. По его мнению, дело оборачивалось неладно.

Через полчаса, одевшись в шинели, красноармейцы снова поползли вверх. С гор потянул холодный ветер; налетая порывами, он дул все сильнее. Мелкая ледяная пыль, бросаемая ветром, со злобной силой била по лицам, рассекала их в кровь. Изможденные бойцы садились на снег, закрывая глаза руками, набрасывая на головы полы шинелей; переждав порыв ветра, вставали, ползли снова, подталкивая обессиленных лошадей. От ветра и снежной пыли глаза слезились, слезы, смешанные с кровью, выступавшей из рассеченных льдинками лиц, тут же заерзали, причиняя острую боль...