Низость

Волна прилива выгоняет нас на пляж, и мы садимся у одинокого валуна, курим пополам сигарету.

Я прижимаюсь к нему, держа его под руку и склонив голову ему на плечо, и на меня накатывает такой ошеломляющий приступ полноты счастья, что я чуть не плачу.

– Джеми?

– Ага, маленький?

– Эта дистанция между нами. Я не знаю, как она возникла. Но ее больше нет, правда?

Он не отвечает, и на миг мое сердце замирает, и я чувствую, как меня затягивает в одиночество огромной черной ночи, но потом он начинает говорить, и это возникает вновь, громкое и сильное.

– Казалось, типа ты нас больше не любишь?

– Я думала, я себя больше не люблю. Ты и папа. Я за вас жизнь отдам.

Он обнимает меня крепче, и я показываю на огромную убывающую луну, она тяжеловесна и совершенна, а вдалеке гавань мерцает словно драгоценные камни, и море подбрасывает переливчатые капли света в нашу сторону, а он оборачивается ко мне со своими распаленными черными глазами и целует в лоб; нежный поцелуй, что просачивается сквозь мою кожу, через черепную коробку и взрывается в самом центре удивительной вспышкой энергии и цвета, которые струятся мне в горло, в живот, к пизде и ногам, так что я превращаюсь в гигантский мячик удовольствия, а потом он поворачивает мою голову к поблескивающей гавани и огромной убывающей луне и говорит:

– Если бы я мог нарисовать нашу дружбу, вот что бы я изобразил.

Удовольствие надувается и растет, высасывая воздух из моих легких, ослепляя меня, так что все, что я могу разглядеть это ярчайший свет, притягивающий меня, ведущий меня к чему-то настолько сильному и прекрасному, что я никогда не захочу возвратится к чему-то, что перед ним, и уйти к чему-то за его пределами. Я хочу лишь остаться в этом свете. Остаться навсегда. Никогда-никогда не возвратиться обратно.

ГЛАВА 5

Милли

Гай Фокс! Самый мой лучший праздник. Не в последнюю очередь из-за его магического местоположения на сезонном ландшафте – этом кратком и несравненном периоде, когда осень уступает дорогу зиме, и преддверие Рождества поблескивает на горизонте. Но еще потому, что пять лет назад Джеми, Билли с корешами собирались в Сефтон-Парке на шоу костров, потом двигали в город за Большим Безумием. Позапрошлогодний год стал моим любимым. Джеми и Син все еще жили на Парли. После костров они устроили тематическую вечерину «Сутенеры и Проститутки», и мы с Билли нарядились проститутками. Его костюм был ленивой компиляцией предметов из гардеробов, принадлежащий мне и его матери – белый лифчик, килт, домашние тапочки и шуба в стиле Кристалл Каррингтон. Я отдала предпочтение классическому ансамблю Хоуп-стрит – спортивный костюм «лакост» на два размера меньше с закатанными до колен штанинами, волосы зачесаны назад в вульгарный конский хвост на макушке, а лицо вымазано оранжевым тональным кремом. Мой выход стал одним из наиболее досадных моментов моей юности. Никто, кроме Сина, не просек фишку – остальные пришли к заключению, что а) я забыла, что это тематическая вечеринка; б) у меня дерьмовый вкус в одежде. Правда, несколько секунд спустя мое замешательство разлетелось на куски, когда ввалился Билли, всем своим видом напоминавшим Траляля из «Последнего выхода в Бруклин».

Как и на всех вечеринках Сина, там было изобилие шампанского и кокоса. И мы с Билли зарядили себе по столько, что большую часть вечера провели, рассекая по Перси-стрит в поисках клиентуры. На той вечерине не случилось ничего из ряда вон выходящего, но оглядываясь назад, я чувствую, что это был один из самых счастливых вечеров в моей жизни. Мы все были так близки друг другу, такие замечательные друзья. Уже даже к тому Рождеству наша компания понемногу разваливалась, и на мальчишник с лэп-дэнсом в честь дня рождественских подарков*, на которую было разослано два десятка написанных от руки приглашений, собрались только я, Джеми, Билли и Син. Джеми был рад. Он не врубается в тему этих холостяцких вечеринок. Он предпочитает, чтобы все было максимально камерно и скромно. Я была расстроена.

* 26 декабря.

Со времени экстази-одиссеи в Уэльсе, я вела относительно воздержанную жизнь. Почти перестала бухать – к этому решению меня более или менее сподвигли антибиотики (каковые стерли все свидетельства порочных наклонностей из моего организма) – и переделала себя в образцово-показательную дочку. Я кормила папу всякой удивительной вкуснятиной, отправляла его в универ в отутюженных рубашках и брюках, починила подтекающую ванну, вычистила палисадник и ходила по магазинам. И я предприняла огромное усилие в отношении Джеми – вела беседы о его жизни вместо того, чтобы выслушивать его занудства насчет моего расписания и нюансов, как и когда оно мне подходит. А еще я приучила себя относиться более дружелюбно к его миссис. Хорошо, мы никогда не станем с ней закадычными подругами, но, по крайней мере, я не вспыхиваю всякий раз, стоит ему произнести слово на букву «М». Если у Джеми есть желание трепаться о своей роющей носом землю на предмет золота крысе, я не стану кроить недовольную морду.

Мой единственный реальный минус – это неспособность взяться за какую бы то ни было осмысленную работу. Я собралась и сдала все хвосты, но еще совсем не принималась за диплом. Я даже не в состоянии составить план. Обширные идеи, предложенные мною Джеко, были под тем или другим предлогом отвергнуты. Пятнадцать тысяч слов, это же до хуя писать, когда не чувствуешь ни малейшей заинтересованности в теме.

К тому времени, когда я засаживаю себя позаниматься, уже пятнадцать минут первого. Заряжаю мозг кружкой приторного чая, затем усаживаюсь, подогнув под себя ноги, на полу в гостиной, а передо мной разбросаны все мои книжки. Открываю книгу и пробую читать, но взгляд переползает к окну. Там нависло позднеосеннее небо, слякотное и голубое. Я разворачиваюсь в противоположную сторону от него и пытаюсь сконцентрироваться на чтении, но глубина и глянец роскошного неба крепко засели в моем мозгу, запустив в нем механизм непобедимой неугомонности. Швыряю книжку на пол и беру другую, с более заманчивой обложкой. Открываю наугад. Фразы длинные и навороченные, не поддающиеся перевариванию.

Время идет. Я лежу на спине и запускаю руку в свои широкие штаны. Я не чувствую сексуального возбуждения. Последнее время я этим не занималась, но резвая дрочка мимоходом, возможно, выведет часть этой неугомонности из организма.

Я вваливаюсь на кухню, завариваю еще одну кружку черного как чернила чая, затем передислоцируюсь в папин кабинет (туда мне запрещено заходить), с тем оправданием, что серьезная обстановка поспособствует плодотворным занятиям.

Беру ручку и пробую чего-нибудь написать. Время идет.

Я смотрю на бумагу. Бумага смотрит на меня.

Совершаю разворот на папином кожаном кресле, приостановившись на ста восьмидесяти градусах, чтобы полюбоваться его потрясной библиотекой. В комнате царит та же методичная небрежность, что и в его универовском кабинете. На письменном столе бардак из пустых чашек, неоплаченных счетов, грязной пепельницы и горы мелочи, наваленной на непроверенные бумаги, при этом за своими книгами он ухаживает с отеческой нежностью. Кручусь обратно к письменному столу и заставляю себя писать. Хоть чего! Введение, заключение, несколько хороших предложений. Удовлетворяюсь изображением улыбающейся рожицы, к уху которой присобачена говорилка. «Приивет!» – говорит она. «Здорово!» – отвечаю я. Уточняю ее пол, пририсовав внизу пару громадных буферов.

Иду наверх и вытягиваюсь на кровати. Некоторое время лежу, созерцая одинокую тучку, плывущую по небу. Сумерки стирают последние следы дневного света, и на меня наплывает апатичное спокойствие. Закрываю глаза и погружаюсь в дремоту.

Просыпаюсь в слепой панике. Подушка мокрая от слюны. Темнота сгустилась, и у меня чувство, что я продрыхла несколько часов. Сощурившись, мне удается разглядеть комнату и вещи. Поворачиваю голову к ночному столику и нащупываю мобильник. Включаю, отчаянно надеясь, что на пустом экранчике высветится сообщенка. 5:30. Сердце радостно бумкает. Я встаю, потягиваюсь и прослушиваю голосовую почту. Три сообщения от Джеми, каждое чуть настойчивее предыдущего, все напоминают мне о том, что мы встречаемся у Сина в 7:00, и надо принести заранее во что переодеться.

Достаю новую пачку курева из верхнего ящика, открываю окно и усаживаюсь на край подоконника. Воздух – чистый и холодный, небо покрывает звездная сыпь. Изогнутый месяц надменно висит в вышине. По всему городу шум и треск ранних фейерверков разрывает вечер.

Пока я вот так сижу, в мое сознание вклинивается мамин голос. Это сезонное. Она всегда присутствует в моей голове, но осенью все кажется куда горше. Эту часть года я ассоциирую прежде всего с ней, с семейной жизнью. Она забирала меня из школы, и мы шли домой через Сеффи-Парк, а ветер и листья падали с переживших сезонные бури деревьев, и большое ржавое солнце пламенело на краю мира, а когда мы приходили домой, мы зажигали костер и накрывали на стол, а мама извлекала огромную, булькающую кастрюлю. А папа улыбался из-за двери и возился в сумерках, и было спокойствие и счастье, у нас было спокойствие и счастье – навсегда. Я некоторое время барахтаюсь в этой мысли, потом отбрасываю ее далеко-далеко. Закуриваю сигарету. Обожаю курить в это время года. Иногда делаю это просто по привычке, но в такие вечера хочется высасывать каждый бычок до последней капли. Есть что-то такое в зимнем воздухе, отчего они кажутся крепче и вкуснее, но при этом они быстрее догорают, отчего курить охота еще сильнее. Швыряю окурок в сад миссис Мэйсон. Легкие все равно жадно просят грязного насыщенного жжения, и я прикидываю, покурить еще или нет, но внизу начинает агрессивно звонить телефон. Это, видимо, Джеми распаниковался. Я мчусь по лестнице, слегка поскользнувшись на двух последних ступенях, но все же успеваю вовремя схватится за перила и спасти себя от серьезной травмы.