Низость
Шрифт:
– Иду встречать рассвет на набережную, – заявляет она, в своем стиле.
И если даже не обращать внимание на тот факт, что заря растворилась в дневном свете более четырех часов назад, еще дождь ниибацца зарядил! Реальный сумасшедший шторм, примчало с Ирландского моря и навил над городом типа такого злостного тумана. Но я все равно пальто напялил и попер на кошмарный зимний утренний воздух, с бодуна, разваливаюсь, но сердце шумит, радостный как дурак. О друзьях в химических терминах не говорят, но что-то нас связывает, ё. Какое-то такое сильное взаимное притяжение, которое с сексом не соотносится никак.
Короче, в то утро мы несколько часов просидели молча и таращились на море, а ветер бешено дует оттуда и прямо нам в рожу, со всей силы. А мы все сидели и сидели, все смотрели, как получается буря, зуб на зуб не попадает, прямо пиздец, а мы на пару пялим глаза, реально обалдевшие, когда гроза все-таки разразилась, и молния сверканула
Милли
Он опаздывает просто жопа. Джеми всегда опаздывает, когда едет от нее. Она снимает трусы, едва он заходит в дверь, ибо убеждена, что ежели ее мужик расстанется с ней сексуально удовлетворенным, то он сумеет устоять перед лицом искушения. Мило, но невероятно наивно. Не важно, насколько довольная морда у твоего парня, когда он выходит за дверь – свежая попка есть свежая попка, в конце-то концов. А у нее до сих пор такая мерзотная паранойя по поводу Джеми и меня, точнее Джеймса, как она его зовет, нашей дружбы мужчины и девушки. Вот этого я никак не понимаю, хотя мы с ним плотно дружили четыре с половиной года до того, как она вылезла на сцену и принялась засекать время, которое мы провели вместе. Раньше, когда у Джеми были девушки, мы с ним всегда были как привязанные. Мы непробиваемые оба, я и он. Нас ничем не возьмешь, а причина этому (если бы она только раскрыла глаза и увидела) в том, что нас не тянет друг к другу сексуально. Ей бы радоваться, этой дуре загорелой, нет же, она пытается это дело сломать. Господи Иисусе! Слишком скоро у нас обоих начнутся симптомы синдрома отнятия, если мы позволим дню завершить день, так и не пообщавшись. Теперь дни растягиваются в недели. А то и месяцы. Эта хитрожопая крыса умудрилась развести нас в этом году на целый июнь. Уволокла его в некий двухзвездочный солнечный скауз-парадиз* в Марбелье и вытянула из него все накопления.
Скауз – прозвище уроженца или жителя Ливерпуля. От «лобскауз» – популярное ливерпульское блюдо из тушёного мяса с овощами и галетами.
У Джеми его эмоции нарисованы на лице, как грим у клоуна, и я в курсе, что он от этих каникул в таком же восторге, в каком была бы я, если б мне пришлось сдрочить папе. Даже перспектива секса по первому желанию была хилой компенсацией, и мне очень жаль, но эту бабу никоим образом не обвинишь в чрезмерной постельной изобретательности. Я стопроцентно знаю, что она не берет в рот, ё-мое, неужели она забыла свое правило, когда напоролась на его заначку!
А наткнуться на заначку Джеми не так-то просто. Она запрятана между автокаталогами и старыми телефонными справочниками в сарае со всяким барахлом во дворе, так что ей, видимо, пришлось устроить археологические раскопки, от каковых она делается еще более ушлой и в той же степени фригидной. И из-за этой эгоистичной стервы ему пришлось отменить наше ежегодное паломничество в Амстердам. Сказал, что ему это невозможно по финансовым соображениям, но зуб даю, что это она губки надула. В ее монолитной внешности присутствует нечто мрачное и угрожающее по отношению к дружбе мужчин и женщин. Очевидно, мы испытываем друг к другу «латентное» желание. Латентное! Он же даже не представляет, что значит это слово. Вычитала его в «Космо» или «Рики-Лейк», психованная стервоза. И меня реально бесит, как он разговаривает о ее модельных делах. Непременно ввернет об этом. Можно подумать, будто потоптаться на подиуме на паре-тройке тухлых местечковых показах мод способно каким-то образом оправдать то, что она делает себе денежку из ничего.
Еще двадцать минут просвистело мимо, а я все еще околачиваю груши в баре, зажатая между двумя жирными костюмами и по-тихому уговариваю третий «Джек Дэниэлс», который должен либо смягчить, либо усилить тот комок тревожности, что сидит у меня в кишках. Обычно, когда я убиваюсь кокосом, все, что мне надо, это пара стаканов алкашки, чтобы сердце не колотилось, а в башке не плыло и мозг осознал: я до этого уже была здесь тысячу раз и всегда возвращалась обратно. Было дело, я делала себе дозняк в три раза больше, чем накануне, и сердце начинало колотиться так отчаянно, что возникало ощущение, что его вот-вот расплющит о ребра, но, как я уже сказала, я всегда попускалась. Рассусоливать тут не о чем, но не буду отрицать, есть все же какой-то мрачняк в том, как все я переживаю. Допустим, дело всего-навсего в строгости окружающей меня обстановки, скрупулезно просчитанном
минимализме, акцентирующем необходимость чувствовать себя нормальным и таковым казаться. Или продукт банально разбодяжили спидами. Тем не менее, в моем организме корчится гаденькое, негативное чувство. Незачем на нем циклиться, лучше сохранять ясность в голове. Закавыка, однако, в том, что нет возможности предупредить бешеный накат измены. Не когда он вызван наркотиком. Сигнализации нет. Он берет и захлестывает тебя одной мощной волной. Правда, оглядываясь назад, припоминаю, я выдержала три приступа до того, как вышла из дому, один легкий в такси по пути в город, и еще парочку в туалете где-то минут пять назад. Тут даже полки не было. Не оправдывает загруз по этому поводу. Нельзя передознуться с полграмма кокоса. Милли. Возьми себя в руки. Спроси себе еще алкашки и возьми, на хуй, себя в руки!Джеми
Вот я подкатываю к дому 60 по Хоуп-стрит, и положа руку на сердце, не в восторге я от этого борделя. Но базара нет, у Милли это одно из любимых мест, а я уже сколько дней звереныша не видел. Она здесь чуть ли не живет. Но ничего не могу с собой я поделать. С денежкой у меня ништяк благодаря «Форду» и все такое, я ничем не хуже какого ни возьми мудозвона «с будущим» из местной публики, но всякий раз одно и тоже. Ей-богу – как поднимаюсь по этой лестнице, с трудом не обделываюсь. Ощущение вроде того, что какой-то гандон щупает нас своими глазками, выводит на чистую воду. Я бы с куда большим удовольствием завалился в «Эврику», мелкую такую кипрскую забегаловку на Мертл-Пэрейд. Народ там приятный что пиздец, атмосферу такую приятную создают. И не то чтоб дешевый. Как собак нерезаных профессуры и тому подобных из универа Милли, ребят из LIPA и прочих, персонажей. Но там хорошо, короче. По простому. Жрачка здесь, ничего не скажешь, пиздатая и все такое, но это какой-то рассадник для буржуазных мудозвонов. Делаю это тока ради нее.
Могу сказать по одному тому, как она там стояла, ее плющит с кокоса. Башка повалилась на плечо, руки за спиной сцеплены, правая нога подрагивает. Реально шифрованный язык тела. Она даже еще не успела подскакать ко мне, сияя улыбкой, – она быстро сменилось хмурой мордахой, стоило ей вспомнить, на сколько я опоздал, кстати. Я даже еще не почувствовал, как от нее несет виски, и не успел подтереть капельку кокосовой сопли у ней под носом, могу вам точно сказать, чего она принимала и, к тому же, сколько. По одному тому, как она там стояла. Если кого интересует, меня чуть расстроило, что она дошла до своего состояния совершенно самостоятельно, нас не дождавшись. Ничто в мире не сравнится с тем, когда убиваешься медленно, торжественно выходишь в полный аут со своей лучшей подружкой, а разговор тянется гладко-гладко, потому как напиваетесь в одинаковом темпе, а значит, ловите одну и ту же волну. Так этого вечера ждал, а теперь заранее могу сказать, чего сейчас будет дальше. Пройдем первое блюдо, потом она будет, как бы между прочим, предлагать забить на основную программу и выдвигаться в город, а скажи я, что мне неохота, надуется, начнет выпендриваться, я дам задний ход, потому что не умею возражать. А потом она затребует кокоса, обратите внимание: я говорю затребует, потому что именно это она и делает, когда такая вот отъехавшая, и ей охота догнаться, а если я обламываю с поставками, выдаст чего-то нелепое, типа:
– А, ну ладно, придется мне ловить такси до Гранби-стрит, сама найду.
В результате у нас не остается выбора, кроме как волочь Сина в город, а его это не обрадует, но что надо сделает, и тогда она начнет уламывать нас сделать дорожку:
– Ой, пожалуйста, Джеми, всего одну малюсенькую? Она тебя починит.
И я уступаю, только чтоб она заткнулась, но что такое «всего одну», с ней тем более? Вот поэтому-то я и стараюсь как могу, не употреблять это дело в такие дни, а то ж следующее, что помнишь, это десять часов на следующее утро, и мы сидим у Милли на кухне, несем полную хренотень, и стоит мне начать подрываться, она опять:
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Всего еще одну. На посошок.
А потом времени три часа дня, я топаю до автобусной остановки, а то ж такси, про которое она клялась страшными клятвами, что вызвала, так и не материализовалось, а на душе у меня мертвым грузом висит, что в звуковой почте сотня сообщений от сердитой Энн Мэри, которой я испоганил день/выходные/жизнь, и я клянусь жизнью нашего маленького, что больше не притронусь к кокосу. Ни за что. Просто ниибацца чудо, что наш Билли еще живой.
Милли
Тощая официантка ведет нас к столику. У нее симпатичное личико и хорошая фигура, но руки и линия подбородка покрыты пушком каштанового оттенка. Настоящий друг ей бы об этом сообщил – это же уродство, иначе не скажешь. Плохо вот так вот выглядеть – особенно в подобном месте. Она сажает нас у окна, которое выходит прямо на Хоуп-стрит, кровоточащее сердце квартала красных фонарей. Предпринимаю неуклюжую попытку перенести нас за столик ближе к центру, но резкий тычок под ребро вынуждает меня к молчанию.