Ночлег

– А масла-то что ж?

– Еще масла. Ишь ты, моду какую выдумал! Картофь с маслом. Модник! Вон мужички не хуже тебя, а с хлебцем покушали.

– Пускай кушали, а я не хочу.

– А ты что за граф за такой?

– Известно, граф.

– Какой такой?

– Брандербурский.

– Какой?

– Брандербурский. Вот те и все тут. А ты не знаешь.

– Не знаю, да и знать не хочу. А ты этих слов за столом у меня не смей говорить. Что ты охальничаешь в самом деле? Старый ты человек, тебе бы богу молиться, а ты озорничать.

– Глупая ты баба! Ничего ты не понимаешь.

– Не понимаю я? Нет, я все понимаю. Бессовестный! Право бессовестный! Кушайте, родимые, на доброе здоровье, - говорила мужикам хозяйка, ставя на стол жареного леща.

– Что ж, масла не дашь?

– Не дам.

– Наплевать, коли так. Подавай мне каши!

– Ну, ты не командуй, - сказала хозяйка. В то же время кто-то постучал в окно.

– Кто там?
– спросила она, подходя к окну.

– Ночевать пущаете, что ль?
– спросил с улицы мужичий голос.

– Пущаем, родимый, пущаем. Много ли вас?

– Один, матушка, пишкавой 1. В городу запоздал. Пустите Христа ради.

– Мы, голубчик, Христа ради не пущаем.

– Да я поплачyсь. Что ж, чай больше семитки 2 за ночлег не положите?

– Ужинать станешь?

– Нет я ужинать не стану. Признаться хлебушка на базаре купил - пожую.

Хозяйка было задумалась.

– Пущать ай нет?

– Пусти!
– сказали мужики.

– Дело народное. Мы к лошадям спать пойдем.

– И то, - сказала хозяйка.

– Акулина, подь, пусти его!

Немного погодя вошел мужик в старом полушубке и в лаптях.

– Хлеб да соль!

– Просим милости, - промычали мужики.

Прохожий постоял молча середь избы, утер рукавом бороду и повесил шапку на гвоздь. Мужики ели леща и исподлобья посматривали на прохожего.

– Дальной?
– спросила хозяйка.

– Фу, дальной, матушка, дальной, - отдувшись, ответил мужик и, отойдя к сторонке, принялся шарить у себя в кармане.

– А пироги с медом будут?
– спросил солдат, обсасывая рыбью голову.

– Ухват вон еще у меня припасен для тебя под печкой.

Солдат засмеялся.

– Это бабье ружье-то? Знаем. Эх, Матвевна!

– Что Матвевна? Я давно Матвевна.

– То-то давно. Давно бы пора тебе понять, дура.

– О, старый шут! Право. Лезь на печку-то скорей.

– Солдат залезет.

– То-то, гляди, сослепу-то еще не попадешь.

– Небось! Солдат попадет, не ошибется.

– Да ну тебя! Греховодник! Уйди!

– Эх, Матвевна! Сказал бы я тебе такое слово одно... Ну да делать-то, видно, нечего. С горя хоть трубочки покурить.

Хозяйка что-то не расслушала и пошла в каморку, а мужики стали вылезать из-за стола и напустились на квас. Работница сбирала остатки ужина. Мужики сбились в кучу и, почесываясь, начали промеж себя рассуждать:

– Что ж, спать, что ли?

– Куды эдакую рань?

– А по мне, хошь спать, так в ту же пору.

– Потить лошадей поглядеть.

– Как тебя звать-то, молодая? Акулина, ты мои портянки пуще глазу береги. Слышишь?

– Ладно. Ступайте хушь на двор-то. Теснота.

– А я вот тут, гляди сюда! Видишь, вот тут у меня тряпица висит. Чтобы сохранно. Гляди, на тебе спросится.

– Да ну, ладно.

– То-то ладно. Потом судись с вами. Что с тебя взять?

– Не пропадет. Ишь, бархат какой.

– Бархат и есть. Всякому свое мило.

– Ссякому, брат, своя сопля солона, - заметил прохожий.

– Известно, солона, - подтвердили мужики и пошли на двор.

Солдат с трубкою остался в избе. Прохожий сидел на лавке и вздыхал.

– Почтенный, ты табак куришь?
– спросил солдат у прохожего.

– Нет, не курю; мы к этому не приучены.

– Что ж так?

– Так, что не приучены.

– Напрасно.

– Напрасно ли, нет ли, уж не знаю; а вот на дудке я в стары годы мастер был играть. Это точно.

– В пастухах жил?

– В пастухах.

В это время мужики друг за дружкой входили в избу. Один принес хомут сушить. Кто полез на полати, кто так остался на лавочке посидеть. Пошла зевота.

– Да, пастухи это и у нас тоже на дудке играть здоровы, - сказал один, залезая на полати.

– Жилейка это, значит.

– Ну, вот, самая она, - подтвердил прохожий.

– Знаю. Сейчас это лычком навернет, сидит под кустиком, туру, туру. Сс! Ухитрит же его! И то сказать, ведь скука. Ну, а как у вас... жить-то как?

– Что ж жить? Ничего. Как-никак, а жить надо.

– Это что говорить. Все божья воля.

– Да. Хорошо тебе говорить - божья воля, вверх воронкой-то лежишь, сказал прохожий.

– Что ж, я и всячески скажу. Против бога, брат, ничего не сделаешь. Это ты оставь думать.

– Так-то оно так, - сказал прохожий.

– То-то вот и есть.

Вошла хозяйка.

– Матвевна, - сказал солдат, - что бы тебе догадаться солдату бражки поднести. Ах, недогадлива баба-то у нас!

– Тоже бражки. Ох, ты, вор - красны глаза. Уж выпросит. Акулина, нацеди ему! Что с ним делать? А тебе чего?
– спросила она у прохожего.

– А я гляжу, где тут солоница-то у вас? Хлебушка тоже пожевать захотел.

– Вон она, в столе. Да посто-кась, я тебе, так и быть, уж щец волью. Может, богу за нас помолишься. Человек ты, я вижу, битый.

– Ох, кормилица, дай тебе господи доброго здоровья, - обрадовавшись, сказал мужик и начал распоясываться.
– Еще какой битый-то, я тебе скажу.

– О?

– Да ей-богу.

Работница принесла ковшик браги, а хозяйка налила щей и поставила на стол. Прохожий сел. Солдат у стола, глядя на огонь, курил трубку. Хозяйка тоже подсела к столу.

– Ну, куда ж ты ходил, расскажи-ка ты мне, - спросила она у мужика.