Ночное солнце

— Не, — коротко ответил радист.

— Как нет? — удивился генерал. — Почему?

— Так проверить же надо, — солидно пояснил Лужкин, — что за женщина, как она ко мне, как я к ней. А так она там, я здесь, не проверишь…

— А до ухода в армию не успел проверить? — спросил комдив с улыбкой.

— Так когда ж? Мы с ней там на станции только и познакомились.

Оказалось, что, придя с другими новобранцами для отправки к месту службы, Ваня Лужкин забежал в буфет и за те десять минут, что провел там, поедая какую-то снедь, познакомился с буфетчицей и договорился, что по возвращении женится на ней и что поэтому она теперь невеста, солдатка, зазноба и вообще должна блюсти себя, а ему писать еженедельно. Ежедневно — слишком часто, новостей не наберется, каждый месяц — редко, вот еженедельно в самый раз.

И теперь она пишет ему обо всем, что происходит в ее жизни, что происходит в их поселке, и о том, что ждет. Он тоже ей пишет. Просил прислать фотографию, поскольку забыл, «какой у нее внешний вид».

— Посудите, товарищ генерал-майор, разве с одного разу упомнишь?

Генерал согласился, что упомнить трудно.

Лужкин достал вставленную в плексигласовый футлярчик фотографию и показал генералу.

На фотографии была изображена щекастая, задорная деваха с ямочками и толстой косой, спадавшей на грудь.

«Поженятся, будут счастливы, детей заведут, — подумал генерал и вздохнул: — Она буфетом будет заведовать на станции, он там же телеграфистом станет работать. Дай бог им счастья».

— Пишет, уже разряд получила, — с гордостью сообщил Лужкин.

— Разряд? — переспросил генерал. — Она что, у тебя ядро толкает?

— Зачем ядро? — обиделся Лужкин. — Она что, пушка, что ли. Не. Она у меня с парашютом прыгает, как я.

— С парашютом? — Генерал Чайковский резко повернулся к радисту: — С парашютом, говоришь?

— Да. А что? — Лужкин немного удивился реакции своего начальника на его сообщение. — Написала, раз ты десантник, мол, я тоже десантницей буду. Хотела в военторговскую столовую сюда, нету мест — я узнавал. Она тогда в аэроклуб записалась. Пишет, хвалят ее инструкторы, обещают, мастером станет.

Они помолчали.

— Не надо ей прыгать, — сказал комдив, голос его звучал глухо, — пусть своим буфетом командует. Живите спокойно. Чего ей прыгать, когда ты из армии уйдешь?

— А я не уйду, — сказал Лужкин, — я на сверхсрочную останусь. Не возьмут, в аэроклуб пойду, в ДОСААФ, там парашютисты и связисты нужны. Вместе с ней прыгать будем. — Он долго молчал, потом нерешительно сказал: — Я понимаю, товарищ генерал-майор, что вы о ней заботитесь, и вообще… Так ведь это кому что на роду написано. Тут уж никуда не уйдешь… — Он опять помолчал и добавил: — Вы извините, товарищ генерал-майор, если что не так сказал…

— Все так, Лужкин, все так. — Генерал Чайковский отогнал грустные мысли, улыбнулся: — Правильно делаешь. Все ты правильно делаешь. И что в армии хочешь остаться, и что жениться на этой девушке хочешь. И то, что парашютным делом занялась она, — правильно. А насчет сверхсрочной службы не беспокойся, тут я тебе помогу. И место ей, если хочешь, в нашей столовой найдем…

— Нет, я сам, товарищ генерал-майор, не надо помощи, я сам обеспечу.

Так, беседуя, они добрались наконец до цели.

Генерал Чайковский любил в такие, казалось бы, самые напряженные минуты беседовать с младшими офицерами или солдатами на совсем посторонние темы. Это отвлекало, помогало сохранить силы для решительного мгновения.

«Физкультпауза для нервов!» — шутил генерал.

БМД остановилась у небольшого овражка. Отсюда начинался ход сообщения к командному пункту подполковника Круглова.

Глава VIII

Впервые в своей жизни чувство ревности Петр испытал на школьном вечере, посвященном окончанию девятого класса.

А между тем, кроме радостей, этот вечер ничего не сулил. Накануне у них с Ниной состоялся важный разговор. Обсуждались планы на предстоящий вечер, на лето, на всю оставшуюся жизнь.

Они гуляли в своем любимом парке. Нина в легком открытом платье, загорелая, веселая, была красива, как никогда. Да и он, хотя и не успел постричься, в вылинявшей рубашке выглядел хоть куда. На эту пару заглядывались.

— Завтра ты меня увидишь в новом платье, — торжественно сообщила Нина.

И хотя Петру было ровным счетом наплевать, придет ли Нина в новом платье, в старом, в тулупе, купальнике, костюме для подводного плавания, да хоть в марсианском, он знал, что должен выразить степень радостного удивления.

— Да ну! В каком?

— Родители привезли, такое золотистое, а рукава… — Нина пустилась в детальные и малопонятные объяснения.

А Петр задумался. Вот приехали в отпуск из дальних стран Нинины родители. Она, конечно, познакомила Петра с ними. То были милые люди, далекие от жизни этого города, от его дел и, как показалось Петру, далекие от жизни своей дочери. Они постоянно вспоминали какие-то эпизоды, края, имена, незнакомые ни Нине, ни тем более ему. Они мало разбирались в здешних делах, в Нининой школьной программе, в ценах в магазинах, в том, как заказывать железнодорожные билеты, что брать с собой в дорогу на юг и как там все будет. Много говорилось о Москве. О министерстве, о каких-то «передвижках», в результате которых Нининого отца ждет повышение и переезд в Москву.

К Петру они отнеслись приветливо, но как-то рассеянно, словно их дружба с Ниной зиждилась на том, что они из одних формочек делают песочные пирожки. Для них дочь по-прежнему была маленькой девочкой, и они, наверное, удивлялись в душе, что Нина не носит больше бантов.

Им и в голову не приходило, что их дочь через два-три месяца получит паспорт, что она взрослый человек и что этого мальчика, которого привела с ними знакомить, она, возможно, любит. Мальчик был красивый, его отец — генерал. Значит, все прекрасно. И если через пять или десять лет, когда Нина станет постарше и начнет задумываться о мальчиках, такой поклонник может оказаться достойным ее. Но ведь это когда еще будет…

Нина все это чувствовала, наверное, и ей было как-то неловко перед Петром за такое инфантильное отношение к жизни ее родителей.

Но, в конце концов, они приехали и уедут, и все у них с Петром пойдет как всегда. Конечно, через год они кончат школу, быть может, она переедет в Москву, но ведь это когда еще будет…

Год казался сроком бесконечным. Нина при ее характере не умела заглядывать так далеко.

А Петр умел. У него была твердая жизненная программа, и он намерен был придерживаться ее и через год, и через десять лет.

С приездом Нининых родителей он почти перестал бывать у нее. Не хотел мешать им — все же сколько не виделись, да и лето на дворе, можно ездить купаться на городской пляж, отправиться в турпоход за город, на стадион, в парк…

Но оба понимали, что это все предлоги. Причина была иной: они не чувствовали себя свободно в присутствии Нининых родителей.

А вот у Чайковских, был ли дома Илья Сергеевич или нет, Нина чувствовала себя свободно. Ленка никогда не мешала.

У Ленки интенсивно «нарастала», по выражению Петра, дружба с Рудиком, ее партнером по фигурному катанию, ладным, краснощеким пареньком, ровесником Петра. Ленка с ним кокетничала, явно им командовала и предостережение Петра «Вот пошлет он тебя когда-нибудь подальше» на нее не действовало.