Ночное солнце
Шрифт:
Так закончился для Петра этот самый радостный день в его жизни.
Глава XIX
На свои телеграммы Петр вскоре получил ответные послания.
Илья Сергеевич откликнулся тоже телеграммой: «Иначе и быть не могло. Ведь мы Чайковские. Не урони фамильной чести. Отец». Ленка прислала открытку, на которой был изображен Ленинград. Открытка пришла с опозданием, поскольку сестра уехала в этот город на соревнования. Текст гласил: «Дорогой брат, рада, как будто сама поступила. Желаю тебе всего, что сам желаешь, а главное — успешной учебы и скорых офицерских погон. Твоя Ленка». Внизу было мелко накорябано: «Перед отъездом видела Л. С., она замечательная, обидишь ее — убью. Она ж тебя любит». Под Л. С. следовало,
Петр улыбнулся, представив, как Ленка выбирала открытку с мужественным символом, как втолковывала затюканному Рудику, что писать, и, наверное, ругала за не то написанное слово.
Рута прислала короткое письмо, в котором благодарила за телеграмму, сообщала последние аэроклубовские новости. Заканчивалось письмо так: «Ну что ж, Петр, вот и исполнилась твоя мечта — ты стал десантником. Не сомневаюсь, исполнятся и все остальные. Будешь и мастером спорта, и офицером, и генералом. У такого отца, как твой, другого сына и не могло быть. У него и у Зои. Уверена, что, когда представится возможность, ты обязательно побываешь в аэроклубе, где тебя всегда встретят как своего. Так что не „прощай“, а „до свидания“. Мне будет не хватать тебя. Рута».
При чтении этого письма у Петра почему-то кольнуло сердце. Он погрустнел. Рута была для него и старшей сестрой, и советчиком, в чем-то и второй матерью.
Петр уже привык получать в эти дни разные поздравления, ведь помимо отца, Руты, Ленки телеграммы или открытки прислали ребята из бывшего класса, друзья из аэроклуба, из спортивной секции, приятели по дому. Поэтому он не удивился, обнаружив на столике очередной заклеенный телеграфный бланк. Он взял его по дороге на завтрак и прочел во время короткого перерыва перед выходом на занятия.
Прочел и застыл, охваченный вихрем противоречивых чувств. «Если можешь, приезжай в Москву. Если нет, приеду к тебе. Все здесь осточертело. Ты нужен мне как воздух. Ради бога, приезжай. Неужели все забыл. Вычеркни все плохое, прости. Как прежде, твоя Нина». И обратный адрес до востребования.
Угасшая любовь, тоска, ревность, обида, злость, удивление, радость, растерянность…
Какие только чувства не испытал Петр в эти минуты! Откуда узнала адрес? Почему телеграфировала именно в этот момент? Теперь уже заведомо зная, что он на четыре года связан с училищем, на всю жизнь с армией? Зачем приезжать? Кто и почему ей осточертел? Что все это — минутный каприз или подлинное чувство, заслоненное доселе чем-то и кем-то другим?..
Сто вопросов, и все без ответа. Отвечать? Не отвечать?
Петр колебался. Не ответить — значит показать себя трусом, мелочным. Наконец, это просто не «по-джентльменски» (любимое Нинино слово). Он долго размышлял над текстом ответа. (А может быть, над его существом?) Медленно, задумчиво написал, перечитал, смял и выкинул, снова написал, снова выкинул.
Телеграмма, которую он послал, была короткой: «Ни вычеркнуть, ни простить не могу. Прощай».
Он неторопливо порвал квитанцию, аккуратно бросил ее в урну и покинул почту.
Он думал, что надолго Нинина телеграмма отравит ему его радость. Это была как сердечная боль — на мгновение сжала, кольнула и исчезла.
Но ведь это и была сердечная боль!
Ему вдруг стало легко на душе, спокойно и радостно. И немного пусто.
Самое длинное письмо пришло, конечно, от Лены Соловьевой. Написано оно было четким, крупным, ясным почерком.
Лена, откровенная в своих чувствах, когда говорила с ним, в письме написала все, как есть.
«Я люблю тебя, Петро, — писала она, — это не секрет, ты давно об этом знаешь. А теперь получай письменное подтверждение. Мне не
стыдно об этом писать. С тобой я самолюбие и стыдливость в карман прячу. Уж так! Хочу тебе сказать, что не представляю своей дальнейшей жизни без тебя. Теперь же начну хлопотать и бегать, чтоб переехать в Рязань. Я уже узнавала — берут преподавателем физвоспитания в школу. С жильем устроюсь. Сможешь, если захочешь, приходить ко мне по воскресеньям или когда будет увольнение. Буду ждать.Я вообще тебя буду ждать, сколько скажешь. Четыре года, так четыре, десять, так десять. Хоть сто.
И теперь главное: если это все мои бабские мечты, напиши мне! Дай слово, что напишешь! Или телеграфируй. Два слова: „Не приезжай“. И клянусь тебе, никогда ничем тебя не обеспокою. Просто буду ждать, сколько придется…
Целую, очень тебя люблю. Твоя Лена Соловьева».
Петр улыбнулся, перечитал письмо, еще раз перечитал. Перестал улыбаться. Он вдруг понял, что это уже не игра, не детские увлечения, а жизнь, человеческие судьбы, что Лена не девчонка, а он уже не школьник, завтрашний офицер. Что прошла для него пора поцелуев украдкой, прогулок в парке и танцев на вечеринках. Что он уже взрослый, и Лена взрослая, и хотя они очень молоды, но уже имеют право, да нет, пожалуй, обязаны думать о самостоятельной жизни, о правах своих, а главное — обязанностях. И что, ответь он ей сейчас «Приезжай», он не просто напишет слово, а сделает важный жизненный шаг, будет отвечать уже не только за себя…
Он долго сидел задумавшись, потом решительно встал, подошел к окошку и протянул телеграфный бланк с единственным словом «Приезжай».
Но не только у Петра состоялись в то лето радостные и печальные встречи с прошедшим. У Ильи Сергеевича тоже, и отнюдь не эпистолярные.
После учений ему удалось вскоре съездить в отпуск. Он не поехал в Прибалтику, где они так любили бывать с Зоей.
Именно поэтому.
Там все — и безбрежный золотой пляж, по которому прошли они, гуляя, небось не одну сотню километров, и поросшие соснами дюны, в которых укрывались от упрямых балтийских ветров, и маленькие бары, кафе и кондитерские, где сиживали за чашкой кофе или бутылкой пива, — все кругом будило бы в нем воспоминания, до сих пор не прошедшую боль.
Когда из жизни уходит любимый человек, особенно тоскливо, особенно тягостно вспоминать счастливые, радостные минуты, которые ты провел с ним. Безоблачных отношений не бывает даже у самых близких существ, на самом светлом пути мелькают тени, но, потеряв любимого человека, о них не вспоминаешь. Тени бесследно исчезают. Остается лишь память о хорошем. И когда попадаешь в места, с этим хорошим особенно близко связанные, охватывает чувство невыносимой тоски, отчаяния от невозвратимости утраты.
Илья Сергеевич был-очень сильным, но и он не хотел подвергать себя этому испытанию. Он уехал в Сочи.
Сочи прелестны весной, когда еще не наступил сезон и толпы приезжих еще не заполняют безнадежно плотно кафе и рестораны, пляжи и парки, скверы и улицы, превращая курорт в самую страшную пытку — пытку толпой.
Все расцветало, опьяняюще пахли южные приморские цветы, кусты, деревья, море.
Илья Сергеевич гулял по зеленым свежим аллеям, по пустынным набережным, ходил пешком в горы, исправно ездил на экскурсии — на Ахун, на Рицу, в Ботанический сад.
Купался. И хотя купальщиков в эти пока свежие дни было немного, он являлся на пляж и, погревшись на весеннем, уже припекающем солнце, уплывал в море.
Плавал он превосходно. Ритмично работая руками безупречным кролем, он отплывал на несколько сот метров, а затем бесконечно долго, неторопливо плыл вдоль берега, любуясь его зеленым силуэтом, белоснежными громадами прибрежных зданий, беспрерывным полетом чаек, стремительным скольжением «метеоров» и катеров, величественным движением уходящих за горизонт теплоходов — всем тем, что здесь успокаивает твои нервы и на невозможном языке врачей называется психотерапией, или терапией пейзажа. Илья Сергеевич мало с кем общался из отдыхавших с ним в санатории, он не любил «тихие» игры, а волейболистов и теннисистов не находилось.