Ноги

— И какой же вы видите выход?

— А я не вижу выхода. Я вижу вход. Вход в нормальную человеческую жизнь. Я вижу вот ее, — кивнул профессор на Полину. — Пусть просто живет и любит свою жену.

— Он способен возвратиться в большой футбол?

— Вы спрашиваете меня как друг пациента или как управляющий клубом?

— Как тот и другой! Я же знаю этого человека достаточно хорошо. Он создан для того, чтобы играть. Ни для чего другого больше. И у него еще, как минимум, пять лет карьеры. Той радости, которую ничем не заменить. Даже Полиной. Лишенный игры, уверенный в том, что она превратилась в подделку, он будет задыхаться. Игра — его воздух, понимаете? Разве нельзя убедить его в том, что он ошибается?

— В сущности, есть два пути. Первый: я могу искусственно избавить его от всякого интереса к игре. Нет, вы не подумайте, он останется полноценным человеком, мужчиной, отцом и будет преспокойно наслаждаться жизнью. Но к подобному методу я прибегаю крайне неохотно. Потому что это насилие, и я прекрасно сознаю, что забираю у человека его «я». Жизнерадостных посредственностей в мире много, и им ничего не нужно, кроме маленьких радостей обладания различными благами цивилизации. Может быть, было бы даже неплохо, если бы все человечество состояло из них. Но, вы знаете, я держусь несколько устаревших представлений, и моя работа все же направлена на то, чтобы сохранить в человеке личность, пусть даже страдающую.

— А второй путь?

— А по второму пути мы идем с ним сейчас. Для начала он должен поговорить с человеком, которому безусловно доверяет.

— И кто же этот человек?

— Хотите знать? Извольте. Как я понимаю, ваш клуб тоже кое-чем ему обязан.

Следуя за Эйшлером, они вышли из гостиной и вновь оказались в тенистом саду, в котором росли рододендроны, желтофиоли и олеандры. Неестественно сочная зелень производила на Полину впечатление скорее удручающее и тягостное — это растительное буйство было предназначено именно для больных, нуждавшихся в изоляции от остального, большого мира. И Полина подумала о том, что от всего вокруг здесь веет каким-то натужным, насильственным успокоением. Сердце у нее болезненно сжалось, ей сделалось страшно. «Неужели это навсегда?» — спросила она себя. В саду были фонтаны и статуи гипсовых ангелов, кокетливо прижимавших белоснежные пальчики к губам; здесь были плетеные скамьи и кресла, и на одной из таких скамей довольно близко друг к другу сидели ее Семен, изрядно осунувшийся, похудевший, с потухшими, унылыми глазами («Как у брошенной собаки», — сказала она себе), и гость, в измятом светлосером костюме, лицо которого показалось ей смутно знакомым (да-да-да, возможно, где-то на секунду, в телевизоре, мельком…). Это был невысокий, уже пожилой человек, не то чтобы располневший, а как-то скорее потяжелевший с возрастом — так тяжелеют бывшие спортсмены, сохранив некоторую упругость и подтянутость. В профиль он напоминал большую хищную птицу — у него был крупный орлиный нос. В выпуклых серо-стальных глазах сквозила та самая печаль, которая проистекает из «многого знания», и казалось, что, единожды взглянув на тебя, этот человек успевал составить о тебе окончательное представление, которое ни пересмотру, ни обжалованию уже не подлежало.

— Круифф, — сказал Лапорта.

— Я полагаю, он, — отвечал Эйшлер.

Да, это был тот самый человек, который навсегда закрепил за собой прозвище Летучий Голландец и который был повсеместно признаваем как наиболее элегантный и оригинально мыслящий футбольный игрок двадцатого столетия. Для Шувалова же он оставался прежде всего творцом самой фантастической в мире команды — той, которая еще в детстве показала ему образец игры.

— Ну и дела, — проговорил Круифф, — я не думал, что это произойдет так скоро.

— Что произойдет? — спросил Шувалов, чрезвычайно внимательно и уважительно слушавший его.

— Что ты так скоро устанешь и начнешь испытывать раздражение от игры. В том виде, в котором она сейчас существует.

— Значит, вы меня понимаете? Все думают, я спятил!

— Нет, я не считаю, что ты псих. Ты просто совершил ошибку, парень.

— Значит, все в игре благополучно? И те, кто сейчас наверху, блистают только в силу своего природного таланта? И они по-прежнему свободны, по-прежнему хозяева сами себе? Они имеют право оставаться в игре? Имеют право только потому, что людям нужно это зрелище? Неужели толпе совершенно безразлично, за какой игрой наблюдать, безразлично, честная она или нечестная? Неужели ей наплевать на усилия обеих сторон, лишь бы по-прежнему «делали красиво»?

— Нет, в игре не все благополучно. В этом, парень, ты прав. У тебя хорошее чутье, Семен, поэтому ты и смог все это увидеть. Я, честно говоря, полагал, что таких людей в игре уже не осталось. Хорошо, что я ошибался. Но в своих предположениях ты дошел до того, что будто бы какие-то люди сели за стол и заключили некий тайный договор. Так вот, никакого договора нет. Никто не составлял списки неприкасаемых. Все гораздо проще, но при этом не менее безобразно. Именно безобразно, потому что я предпочитаю говорить о разрушении классической формы, той единственной формы, в которой и может существовать футбольная красота. Никакого договора нет, это просто состояние умов. Послушай меня. Когда я начинал играть, футбол был священнодействием, и хотя это зрелище выглядело мирским, для меня оно было равносильно церковной мессе. Мы все тогда были щенками, но у нас был опытный вожак. И мы видели всю грубость, всю косность, всю схематичную прямолинейность этой игры — в том виде, в каком ее придумали англичане. Но мы также видели в ней тайную, едва уловимую красоту, которую нужно было проявить. Мы видели и бразильских волшебников, вытворявших с мячом удивительные вещи, но это было только их личное мастерство — органичное следствие той телесной свободы, которой Бог наградил эту нацию. Мы же ставили целью — открыть красоту игры коллективной, командной. Так появился «тотальный футбол». Красоту взаимной связанности каждого с каждым. Подчиненность каждого единственной задаче. Абсолютный контроль над мячом, одновременное участие всех десяти полевых игроков в атаке и одновременное их участие в защите своих ворот. Один живой организм, но каждый из нас был в нем неповторим и каждый делал то, на что не был способен другой. Мы понимали друг друга без слов и создавали футбольную гармонию. Мысли всех остальных игроков становились твоими собственными мыслями. В этом заключалась наша миссия. И она помогла бы покончить с разобщенностью, в которой мы живем. Ведь мы были частью чего-то главного, целою. Но потом все изменилось! Кое-кто увидел, что наша игра привлекает на стадионы огромное количество людей и в этих людях живут эмоции, амбиции, стремление считать свою команду сильнее других. Они решили, что это в футболе основное. О том, что игра есть прежде всего гармония, было забыто. Люди оторвали результат от непосредственного футбольного действа. Они поставили во главу угла собственно факт победы, голые цифры. Начался бесконечный процесс производства все новых и новых побед, достигаемых любой ценой. Процесс производства и потребления. Отношение к игре стало вульгарным и полностью материальным. А материальная победа незамедлительно сделалась единственно подлинной и неоспоримой ценностью. У победы появились покупатели и продавцы. Болельщики приносили на стадионы огромные деньги, управляющие клубами спешили приобрести на эти деньги наиболее сильных игроков, которые должны были обеспечить команде новые победы, эти новые победы с охотой раскупались болельщиками… И так без конца. Главным стало движение денег по кругу — даже не извлечение прибыли, а сам процесс. Деньги и купленные на них победы приносили людям ощущение величия и неуязвимости — наверное, подобное чувство испытывали строители Вавилонской башни. Чем больше денег и побед было у клуба, тем большее самодовольство распирало всех к нему причастных. И поначалу казалось, что все это не так уж плохо. Появилась, например, возможность, которой не было раньше, — собрать в одной команде самых сильных игроков… то есть найти тот человеческий материал, из которого можно было построить исключительную команду со своим исключительным стилем. И я тоже воспользовался этой возможностью. Мне были предоставлены неограниченные ресурсы. Став тренером, я мог купить любого игрока, который нравился лично мне: Христо Стоичкова, Лаудрупа, Ромарио. Правда, я пытался им привить то самое представление об игре как о священнодействии. Так появилась не самая плохая команда в истории. Но потом я осознал, что этот путь ведет меня в тупик. Человек не должен видеть перед собой конечную материальную цель. В противном случае, достигнув этой цели, он остановится в развитии. Он должен понимать, что цель недостижима. Он должен понимать, что высшая цель достигается каждый день заново. Здесь и сейчас. Он должен каждый новый матч творить красоту и гармонию. Точно так же, как мяч в нашей игре нельзя приковать к себе навечно, удержать его дольше, чем на несколько секунд, точно так же и подлинной цели невозможно достигнуть окончательно, раз и навсегда. Гармонией нельзя обладать — можно лишь принимать участие в ее создании. Всякий раз она рассыпается и обращается в ничто, и ее нужно создавать с нуля. Тут имеет значение только сам процесс, само движение, но никак не результат. Однако современная игра изменилась. Подлинная цель никого уже не волнует. Почти каждый игрок (за исключением некоторых) сконцентрировался на себе, стал думать только о результате, о том, что игра принесет лично ему. Из жреца, который участвует в религиозном служении, он окончательно превратился в профессионала, в наемного работника. И это начало конца. Упрощенно говоря, большие игроки стремятся только к славе и большим деньгам. И как только они получают и то и другое, сама игра им, по сути, уже не нужна. Когда мои игроки всё получили, они проиграли «Милану» со счетом четыре — ноль. Само по себе поражение ничего не значило, но я видел, что за ним стояло. И после этого я ушел. «Барселона» Йохана Круиффа прекратила свое существование. Йохан Круифф превратился в брюзжащего старика, который вечно ворчит, что «футбол уже не тот». И все только делают вид, что прислушиваются к его мнению, а на самом деле мысленно посылают старого пердуна в задницу. Зато я получил редкостную возможность наблюдать за игрой со стороны, не будучи заинтересованным лицом; я понял, что пока остаешься действующей фигурой, никакого выхода из этой мерзости нет, ты так или иначе раб современной футбольной машины. Всякую систему можно понять, только находясь вне ее. Вот я и молчал, бездействовал и наблюдал. И я увидел массу метаморфоз, которые претерпела наша игра. Почему-то представления о силе, красоте и ловкости игроков потребители начали переносить на себя. Они уверовали, что, как только они получат какую-нибудь вещь, принадлежащую игроку, они получат и часть его силы, красоты и ловкости. В футбольном мире начался новый процесс — процесс бесконечных рекламных манипуляций. Ну это, я думаю, тебе не нужно объяснять. В этом смысле ты действительно заложник системы, которая заставляет тебя участвовать во всех этих игрищах, чтобы ты мог остаться в своей команде. И вот тут-то и появились идолы из числа наиболее ярких и способных игроков: вроде бы отличные парни, но на самом деле просто приложение к сотовым телефонам и кухонным комбайнам. И им уже не нужно собственно играть, ведь куда приятнее и легче просто маячить на экранах и рекламных щитах, встречая неизменное почитание толпы. Многие на это купились. Клубы за счет рекламных денег стали настолько богатыми, что теперь выплачивают гигантские зарплаты своим игрокам. И теперь даже самый заурядный игрок превращается в миллионера, и ему уже не к чему стремиться, он даже не желает перестать быть ничтожеством. Итак, что мы видим? Есть небольшая кучка идолов и все остальные. И тех и других устраивает существующий статус-кво. Потребительское стадо хочет видеть своих идолов во всем их звездном блеске? Пожалуйста: футбольные ничтожества, которым не к чему стремиться, позволяют разделать себя под орех. А футбольные идолы снисходительно принимают это как должное. Стоит им встретить ожесточенное сопротивление, они, ей-богу, изумляются: как же так? «Эй, вы там, низший сорт, знайте свое место!» Поэтому мне и нравится, когда футбольные карлики все же обыгрывают звезд. Хоть какое-то развлечение. Никакого сознательного, умышленного договора, парень, здесь нет. Одно только общее настроение умов похуже всякого договора.

— Я не могу вам поверить, — угрюмо сказал Семен.

— Послушай. Если ты окончательно разуверился в игре, пошли ее к черту.

— Послать ее к черту? Вы так спокойно это говорите? Неужели никакого другого выхода нет?

— Для меня его не было, парень. Твое желание что-либо изменить окажется для тебя гибельным. Ты знаешь, после той игры с «Миланом», когда я увидел пресыщенность своих игроков, у меня случился первый инфаркт. И тогда я крепко испугался. Я сказал себе, что дальнейшее пребывание в отравленном пространстве игры для меня губительно. А у меня жена, сын, теперь вот появились внуки. И я захотел просто жить. Возможно, это мудрость червя, но я сделал свой выбор… Наблюдаю за игрой со стороны. Со все меньшим интересом, правда. Но знаешь, когда я впервые увидел тебя в том матче с французами, я заметно оживился. Эти монстры спасовали перед щенком, которым ты был тогда. Я увидел в тебе не технику, не твое искусство, нет. Я увидел в тебе большое сердце. А большое сердце — это большая редкость. Если хочешь знать, то я принял участие в твоей судьбе. Лапорта не глуп, и он ко мне прислушался, когда я сказал, что «Барсе» нужен именно ты. И я в тебе не ошибся.

— Так, значит, никакого выхода? — повторил Шувалов.

— Есть одна маленькая лазейка. Самый верхний уровень футбола еще не окончательно отравлен. Я имею в виду борьбу, которую ведут между собой два десятка топ-клубов. И когда они сшибаются на поле Лиги чемпионов, просто искры летят. Неподдельные. И хотя во главе угла стоит голый результат, который может достигаться грязными методами, иногда в игроках просыпается память о том, что в прошлом они были жрецами высокого искусства. Ты бы мог разбудить эту память. Но за это, парень, придется дорого заплатить. Я все сказал. И что бы ты ни решил, запомни, ты уже доставил старику ни с чем не сравнимое удовольствие.

Финал Барселона Декабрь 2009

Рокотал, ревел, распевал и раскачивался «Ноу Камп» — величайший футбольный амфитеатр Старого Света, пять уходящих ввысь ярусов, гигантское живое гранатово-синее полотно. Девяносто тысяч зрителей были слиты в единое целое, дышавшее такой раболепной покорностью, такой нерассуждающей любовью к своим кумирам, о которой не могли даже и мечтать поколения диктаторов. «Шувалов, Шувалов, Шувалов!» — скандировали трибуны, а потом, задохнувшись, захлебнувшись восторгом, переведя дыхание, начинали снова.

Он вынырнул из подтрибунного помещения последним. Перекрестился размашисто и лениво — столь непохоже на мелкое крестное знамение окружавших его католиков. Подергал головой, почти прикасаясь к плечам ушами. Вступил в центральный круг и поднял правую руку, как будто призывая толпы к тишине, а на деле выражая им благодарность. (И трем-четырем комментаторам из более двухсот представителей аккредитованной прессы одновременно пришло на ум одно и то же затертое сравнение: так гладиатор приветствует Цезаря перед боем. Пролопотав эту метафору на португальском, французском, русском и итальянском языках, все закончили в один голос — «morituri te salutant»). Жест был скуп. Лаконичен. Как, впрочем, и все другие телодвижения, которые совершались им не для игры. Он двигался всегда как будто нехотя, как будто не понимая, зачем, и не желая тратить себя. И наиболее зорким и проницательным наблюдателям бросался в глаза этот контраст между медлительностью, скупостью его обычных движений и той молниеносностью, бездумной щедростью, с которой он расточал свои обманные движения тотчас по получении мяча.

Он вернулся в сентябре 2007 года с чудовищной помпой. С газетными шапками в половину полосы. С телевыпусками спортивных новостей. Репортеры дрались за интервью с ним, как бродячие собаки за кость. Сопровождаемый повсюду этой грызущейся толпой, он приступил к тренировкам. «Гарантировано ли ему место в основном составе? — ухмылялся главный тренер каталонцев Райкаард, отвечая на вопросы журналистов. — Скорее, это он гарантирован "Барселоне", и я немало рад этому обстоятельству». Наперебой Шувалова спрашивали, готов ли он забрать назад свои бредовые заявления. «Не дождетесь, — отвечал он. — Я просто смотрю реальности в глаза. И вам советую научиться тому же. В этом мире существует клуб из пятидесяти наиболее дорогих игроков, которые забыли, что такое удовольствие от обращения с мячом. Они получают удовольствие от себя, а мяч для них — лишь приложение к образу. Пока они будут продолжать позировать с мячом на поле, они не вернут себе моего уважения. Я, впрочем, надеюсь на то, что генерация развращенных самоторговлей звезд сменится новой, еще не испорченной». — «Зачем вы вернулись? — спрашивали его. — Что для вас сейчас является приоритетным?» — «Быть настоящим, — отвечал он. — Помочь моей команде и моим друзьям оставаться настоящими. В "Барселоне" футбол остается религией. Почти все игроки в других командах совершают одни и те же заученные движения, повторяют одни и те же комбинации, которые приносят им успех. Мы совершаем каждое движение как первое и последнее, и все наши комбинации уникальны. Наша цель — создать тот футбол, который никто не сможет повторить! Я хочу, чтобы все мои коллеги однажды поняли — им есть куда расти. Им есть куда двигаться. Когда они поймут, что наш футбол совершенен и при этом недосягаем для них, они поймут, что наша игра все-таки не укладывается в результат. Не укладывается в славу и почести! Она несравнима с теми деньгами, которые уже есть у них. Она сравнима только сама с собой. Всех, кто будет думать о результате или о том, как удовлетворить собственное тщеславие, мы будем растаптывать на своем пути. Я обещаю вам, что мы возьмем еще одну чемпионскую лигу и сделаем это так красиво, что многие спрячут головы от стыда».