Non Cursum Perficio

– Ясно, – просто и без обиды кивнула Марио. – Значит, слова «Лейденский исследовательский центр» тебе ничего не говорят. Как, впрочем, и слово «Номонхан»…

– Что?! – я едва не обварился кипятком, вздрогнув так сильно, что на плиту выплеснулось сразу полковшика. Марио безучастно посмотрела на свою сигарету измученными чёрными глазами и с силой смяла её в пепельнице. Помолчав, она тихо повторила:

– Номонхан и его луговые колодцы, Сао Седар. Его колодцы памяти.

– У тебя тоже проблемы… с этим? – деланно безразлично осведомился я, доливая воды взамен расплескавшейся, вытирая лужицы на плите и тихо надеясь, что Марио не придёт в голову ещё чем-нибудь меня столь же кардинально ошарашить.

– У кого из нас нет с этим проблем, Седар? – невесело рассмеялась Оркилья в ответ. – Я поняла, как Норд сумел получить абсолютную власть над Антинелем. У него не было памяти, сердца и имени. И ушёл он потому, что обзавёлся чем-то из этого ассортимента…

– Скорее, ему просто надоело жить так, как он жил – если это его занятие вообще можно назвать жизнью, – кисло отозвался я.

– Вот видишь! – непонятно чему обрадовалась Оркилья и запустила обе руки в густые, вьющиеся чёрные волосы.

– И что именно я должен увидеть? – я сварливо передразнил Марио. – Вагончик тронется, перрон останется? Сосны за спиной и нас не догонят?.. Может быть, это всё вообще были мои личные галлюцинации, потому что я наелся в гостях у Баркли сомнительных грибочков…

– Не твои, не личные и не галлюцинации, – очень спокойно ответила Марио и протянула мне руку с засохшей на сгибе безымянного пальца алой каплей крови.

…Нет, я вовсе не стал всплёскивать руками, ахать, качать головой и делать квадратные глаза. Чего-то подобного я после такой прелюдии и ожидал. Водрузив две чашки горячего каркадэ на стеклянный столик, я поплотнее закутался в халат и пристроился в кресле напротив Марио.

– Я пришла к тебе, Сао, за помощью. За защитой. Ты сильнее меня, ты разбираешься в нулевой физике, – невыразительно сообщила Оркилья, глядя куда-то мимо меня, сосен и кружевного снега, безмолвно ложащегося на мир белой шалью. – Пожалуйста, забери меня, когда придёт пора соскочить с этого поезда.

– Я не могу тебе этого обещать, но я постараюсь помочь.

– Спасибо, – Марио взяла предложенный ей бублик с маком и задумчиво в него вгрызлась. Я потягивал каркадэ с малиной в каком-то оглушающем безмыслии. Слова казались нам совершено бессмысленными. То, что нас действительно волновало, лежало где-то вне них…

====== 2. Общежитие № 47 ======

Примерно до конца рабочего дня, наступившего одновременно с сумерками, я весьма доходчиво игнорировал все попытки Моллара со мной пообщаться. И, в конце концов, просто подло убёг от него по коридору с чашкой в руке, маскируясь под герани. В чашке плескался мой запоздалый обед – невероятно полезные (судя по рекламе) и невероятно несъедобные (судя по виду) кучерявые китайские вермишельки в кислотном бульоне. Вопреки надписи на пачке «Говядина», бульон пах кошатиной. С лёгкой примесью жжёной изоленты в электрощитке.

А всё моя лень! С самого раннего утра, т.е. с девяти часов, я сидел в отделе, с патологическим усердием сводя в нормально читаемый текст отчёта все февральские наработки моих девчонок по проблеме предотвращения ежегодного геморроя. То есть по разгребанию весёленьких последствий проходящей 6 марта Римановой волны.

Попутно я изучал работы Сомбреры на объекте в Марчелле, исполненные в стиле раннего Ренессанса. Девчонки – Лариса, Анилька и южанка-сакилча Кармелли, подсунутая мне по блату в секретарши лучшая подруга Ксандьи – по очереди азартно резались в «Зюму» на служебном компе, и время от времени любезно расшифровывали мне свои записи.

Во время обеденного перерыва я до того погрузился в Сомбрерины «Записки охотника», что никак не прореагировал на сообщение девчонок о том, что они покушать, а потом в волновой по делу, а потом к Тангрену не по делу, а потом к Длинному потрепаться, а потом попить кофейку и по домам. В результате часиков так в пять я дочитал все эти рукописи и обнаружил, что сижу один в пустом отделе, словно сыч в дупле, и пускаю слюни на рабочий проект мансардного этажа клинки в Марчелле.

Послать за хавчиком было некого, а у ключей от наружной двери неожиданно выросли ножки, и они ушли куда-то погулять. По крайней мере, после четверти часа беготни между столов, с лихорадочными раскопками бумаг и перетряхиванием мусорниц, я оные ключи так и не нашёл. Зато нашёл в Ларисином столе НЗ – одиозные макарошки в брикете – и изготовил их в надежде съесть. На запах макарон, как на призыв, нарисовался мой четвёртый (и последний) подчинённый, Санчелло, под ручку с оживлённо щебечущим Молларом. Вот и пришлось мне быстренько смыться прочь по коридору в обществе макарошек…

Поглощённый размышлениями о гипотетической съедобности китайской лапши, я добрался до знаковой Кофеварочки и, немного поколебавшись, свернул во флигель. От болтливой, как миксер, Кармелли я узнал, что кто-то из южанок открыл на чердаке флигеля закусочную «Приют сталкера» с весьма лояльными ценами. Хотя шляться по малознакомым местам после вчерашнего было с моей стороны фирменным психизмом, банальный голод легко перекричал чувство самосохранения в мысленной дискуссии. Вся моя генетика бурно протестовала против посещения пролетарской столовки № 1, а все остальные едальные заведения в правление ла Пьерра резко сделались мне не по зубам. Можно, конечно, было зайти в «Еду» к Каренье, но без Норда туда соваться не хотелось – я уже потерял надежду отыскать в тамошнем меню понятные, знакомые блюда. Особенно после купленных в «Еде» третьего дня пирожков «Ах лето, лето!» с начинкой из маринованной крапивы.

Топая по весьма скупо освещённому коридору флигеля, я судорожно пытался припомнить составленный Длинным черновик плана десятого этажа. Попытки эти прекратились, когда коридор резко свернул, и я упёрся рогом в двустворчатую дверь. По её сторонам тускло светились два бра в виде гнусненьких колокольчиков. В их чахлом мерцании я обнаружил на замазанном белилами стекле приклеенную скотчем бумагу. «Второй этаж, – гласили порядком выцветшие буквы. – Строго воспрещён вход руководителям нулевого и онкологического отделов, а также коменданту общежития химиков и директору седьмого корпуса». В левом верхнем углу эту надпись украшал косой росчерк подписи Норда, а в правом нижнем углу темнел оттиск печати.

Надпись меня до того изумила, что я отклеил бумажку от стекла и тупо заглянул на обратную сторону. Там от руки знакомым резким почерком директора было дописано: «Седар, Вы что, дятел?! Чёрным по белому напечатано специально для индусов: Вам туда идти категорически нельзя!!». Я подозрительно огляделся, как будто из-за угла мог выскочить радостно ржущий Длинный, устроивший этот прикол, или появиться Норд собственной персоной и выдать тираду о моей врождённой неспособности адекватно понимать печатный текст.

Прошла минута, другая… Никто не выскакивал, не ржал, не ехидничал и вообще никак не реагировал. Только в батареях умиротворённо побулькивала тёплая вода, да стучали о пыльные стёкла оттепельные дождинки. Я аккуратно прилепил странную бумагу на место и потянул на себя ручку двери. Ладно, входить запрещено, но поглядеть-то можно?..

Ожидая увидеть по ту сторону двери что-нибудь жуткое, выжжено-разбомбленное или покрытое мраком с подвываниями из ниоткуда, я был глубоко разочарован, обнаружив самый обыкновенный холл общежития. Ну, может, слегка грязноватый и давным-давно не ведавший капремонта, но всё равно банальный до того, что скулы сводило. Грязно-коричневые стены, у окон с пыльным тюлем – инвалидский диван с прожжёнными бычками дырками в обивке. Из коридора тянет вкусным запахом жареной картошки. Под высоким потолком негромко гудят металлические венткороба. Где-то далеко играет радио.