НОСТАЛЬГИЯ

с нами своими крохами и жалеет нас, чужих людей!..

— Удивительная старуха! — согласилась я.—И

что удивительнее всего —лицо у нее такое… не осо­

бенно симпатичное…

— Вот как не следует судить о людях по их

внешности.

Мы обе так растрогались, что даже отказались от яичницы.

— Бедная старуха, отдает последнее…

Между тем Гуськин со стариком, не теряя вре­мени, стали хлопотать, чтобы раздобыть необхо­димые бумаги и завтра же ехать дальше.

Сначала старик ходил куда-то один. Потом по­вел Гуськина. Потом оба вернулись и Гуськин пошел один. Вернулся и сказал, что начальство требует, чтобы Аверченко и я немедленно явились к нему лично.

Было уже одиннадцать часов, хотелось спать, но что поделаешь — пошли…

Мы смутно представляли себе, что за начальник нас ждет. Комендант, комиссар, хорунжий, писарь, губернатор… Сказано идти — идем. Мы уже давно отвыкли предъявлять какие-либо права или хотя бы допытываться, куда, к кому и зачем нас тащат. «Ве­зут, как телят!» — права была Оленушка.

Пришли к какому-то казенному учреждению. Не то почта, не то участок…

В небольшой выбеленной комнате за столом офи­цер. У дверей солдат. Форма новая. Значит, это и есть украинцы.

— Вот,—сказал Гуськин и отошел в сторону.

Покровительствующий нам старухин муж встал

у самых дверей и весь насторожился: если, мол, чуть что — он шмыг за дверь, и был таков.

Офицер, молодой, белокурый малый, повернулся к нам, посмотрел внимательно и вдруг улыбнулся удивленно, широко и радостно.

— Так это же ж правда? Вы кто?

— Я —Тэффи.

— Я —Аверченко.

— Вы писали в «Русском слове»?

— Да, писала.

— Гы-и! Так я же ж всегда читал. И Аверченко.

В «Сатириконе». Гы-ы! Ну, прямо чудеса! Я думал,

врет этот лайдак. А потом думал — если не врет, так

все равно посмотрю. Я никогда в Петербурге не бы­

вал, откровенно говоря, очень интересно было по­

смотреть. Гы-ы! Ужасно рад! Сегодня же вам обоим

пришлю пропуски! Где вы остановились?

Тут старухин муж отклеился от двери и пролопо­тал свой адрес, скрепив его именем божиим:

— Ей-богу!

Мы поблагодарили.

— Значит, завтра можем ехать?

— Если хотите. А то погостили бы! У нас всего

вдоволь. Даже шампанское есть.

— Вот это уж совсем хорошо! Даже не верится,—

мечтательно сказал Аверченко.

Офицер встал, чтобы проводить нас, и тут мы за­метили растерянную физиономию Гуськина.

— Так вы же забыли самое главное! — трагиче­

ским шепотом свистел он.— Самое главное! Мой

пропуск. Господин начальник! Я же из их труппы

и еще три артиста. Они же без меня никак не мо­

гут! Они же засвидетельствуют. Что же будет? Это

будет последний день Помпеи на этом самом

пороге!

Начальник вопросительно посмотрел на нас.

— Да, да,—сказал Аверченко.—Он с нами и

трое артистов. Совершенно верно.

— Рад служить.

Распрощались.

Гуськин всю дорогу недоумевал:

— Самое главное позабыли! Что-о? Позабыли се­

бе пропуск для Гуськина! Новое дело!

Дома, успокоенные, довольные и сонные, уселись мы вокруг самовара, подогретого дочкиной дочкой. Так как острота умиления над самоотверженной ста­рухой уже прошла, то и мы с Оленушкой согласи­лись поесть яичницы.

— Во всяком случае, мы сумеем ее убедить взять

с нас хоть по себестоимости за все это, если уж она

ни за что не хочет брать за услуги и квартиру. Не умирать же нам с голоду только оттого, что она та­кой чудесный человек.

— А какой грубый этот Гуськин! Осклабился, как

идиот: «Этт! Можете быть спокойны». Ему-то стару­

ху не жалко.

В комнате тепло. Обветренные щеки горят. Пора спать. Скоро двенадцать. Влетает молодой человек, вероятно, «сынов сын».

— От начальника пришли! Требуют пана Авер-

ченку.

— Неужто передумал?

— А мы-то радовались!..

Аверченко вышел на кухню. Я за ним.

Там, окруженный испуганной толпой дочкиных дочек, стоял украинский городовой,

— Вот пропуски. И вот еще начальник прислал.

Две бутылки шампанского.

Каким очаровательным явлением может быть иногда украинский городовой!

Мы чокаемся теплым шампанским…

Как высоко вознесла нас судьба! Электрическое освещение, пробки летят в потолок, и пенится вино в чашах (именно в чашах, потому что пили его из чайных чашек).

— Уф-ф! — радостно вздыхает Гуськин.—А я,

признаюсь, мертвецки перепугался!..

* * *

Утро в К.

Денек серенький, но спокойный, уютный, обык­новенный, как всякий осенний день. И дождик обычный — не тот, который третьего дня, безна­дежный, будто соленый и горький, как слезы, размы­вал у насыпи кровавые ошметья…

Лежим долго в постели. Тело разбито, душа точ­но дремлет — устали мы !

А за дверями в кухне говор, суетня, звенит посу­да, кто-то кого-то бранит, кого-то выгоняют, кто-то заступается, галдят несколько голосов сразу… Милая симфония простой человеческой жизни…

— И где же тарелкэ? И где же тарелкэ? — выры­

вается чье-то звонкое соло из общего аккорда.

— А вуйдэ Мошкэ?

И потом сложный дуэт, что-то вроде: «Зохер-бо-хер, зохер-бохер».

И густое контральтовое соло:

— А мишигене копф.

Дверь осторожно приоткрывается, и в узкую щелку оглядывает нас черный глазок. И прячется. Немножко ниже появляется серый глаз. И тоже пря­чется. Потом гораздо выше прежнего — опять черный, огромный и удивленный…

Это, верно, дочкины дочки ждут нашего пробу­ждения.

Пора вставать.

Поезд уходит только вечером. Целый день при­дется просидеть в К-цах. Скучно. Скучно, вероятно, от спокойствия, от которого отвыкли за последние дни. Два дня тому назад мы на скуку пожаловаться не могли…

Приходит дочкина дочка и спрашивает, что нам приготовить на обед.

Мы с Оленушкой переглядываемся и в один го­лос говорим:

— Яичницу.

— Да, да, и больше ничего не надо.

Дочкина дочка, видимо, удивлена и даже как

будто недовольна. Вероятно, добрая старуха рас­считывала угостить нас на славу.