НОСТАЛЬГИЯ

Странный народ. Смотрят, положим, не злобно. Когда ехали в классном вагоне из Москвы, публика смотрела на нас зверски: интеллигенты подозревали в нас чекистов, плебс — тех, продолжающих пить кровушку.

Ну вот, скоро и Киев.

Гуськин развлекает нас мирной беседой.

— Я в Киеве познакомлю вас с моим приятелем,—

говорит он Оленушке.— Очень милый молодой че­

ловек, глубоко интеллигентный. Лотос.

– Что?!

— Лотос.

— Индус? — с благоговением спрашивает Оле-

нушка, и я вижу в глазах ее мелькнувшую мечту

о йогах, о посаженной яблоне и плодах ее.

— Ну-у! Зачем так мрачно? Коммивояжер, — отве­

чает обиженный за приятеля Гуськин.

Лотос коммивояжер. Оптические стекла. Аристо­кратической семьи. Дядя имел аптечный склад в Бердянске. Думает жениться.

— А вы, Гуськин, не женаты?

– Нет.

— Отчего?

— У меня слишком высокие требования от де­

вушки.

— Какие же требования?

— Во-первых, дебелость.

Гуськин опустил глаза. Помолчал и прибавил:

— И все ж таки приданое.

С ударением на «и».

— А скажите, Гуськин, как вас зовут? А то нелов­

ко, что мы все зовем вас по фамилии.

Гуськин смущенно усмехнулся.

— Имя? Так вы же станете смеяться.

— Ну, господь с вами. Почему мы будем смеять­

ся?

— Ей-богу, будете смеяться. Я не скажу.

— Ну, Гуськин, милый, честное слово, не будем!

Ну, скажите!

— Не настаивайте, Оленушка,—шепчу я.—Мо­

жет быть, оно как-нибудь на наш слух неприлично

звучит.

— Ну, пустяки, скажите, Гуськин, как вас зовут?

Гуськин покраснел и развел руками.

— Меня зовут… извините —это же прямо анек­

дот! Александр Николаевич! Вот.

Мы действительно ожидали чего угодно, но не этого.

— Гуськин! Гуськин! Уби-и-ил!

Гуськин хохочет громче всех и утирает глаза тря­пичным комочком неизъяснимого цвета. Вероятно, в более шикарные времена это было носовым плат­ком…

324

7

Чем ближе к Киеву, тем оживленнее станции.

На вокзалах буфеты. По платформам ходят жую­щие люди с масляными губами и лоснящимися щека­ми. Выражение лиц изумленно-довольное.

На стенах афиши, свидетельствующие о потреб­ности населения в культурных развлечениях. Читаю: «Грандиозный аттракцион собак. По системе знаме­нитейшего Дурова», «Труппа лилипутов», «Артистка Александрийского театра с полным местным репер­туаром».

Гуськин сказал:

— Здесь-таки буквально жизнь бьет ключом по

голове. Какие афиши! Ловко составлены. Что-о?

Я бы сам на такую программу валом валил!

Всюду немецкие полицейские, чисто вымытые, крепко вытертые, туго набитые украинским салом и хлебом.

Нас еще два раза пересаживают. Совсем уж не­понятно почему.

На одной из больших станций на платформе в толпе ожидающих стоят Аверченко, Гуськин, ак­триса с собачкой — все как на подбор высокого ро­ста. Вдруг подбегает к ним запыхавшийся субъект — котелок на затылке, распахнутое пальто вздулось кривым парусом, глаза блуждают.

— Извините, мене вопрос —вы не лилипуты?

— Нет,— скромно отвечает Аверченко.

Кривой парус несет субъекта дальше.

Гуськин даже не удивился.

— Вероятно, ожидается труппа и запоздала при­

ездом. Чего же вы смеетесь? Это же часто бывает,

что труппа опаздывает. Что-о?

Он находит вопрос вполне естественным.

С каждой пересадкой состав публики меняется. Появляются прилично и даже элегантно одетые лю­ди, «господа». К последнему перегону остаются сплошь одни «господа» да «барыни».

«Куда же они все девались?»

Уйдет в станционную мужскую комнату темная личность с чемоданчиком, а выходит из мужской комнаты совершенно ясная личность — адвокат, по­мещик, гидра контрреволюции, с гладко причесан­ной головой, в чистом воротничке, и несет рукой

в перчатке тот же чемоданчик. Эге! Лица-то все зна­комые. Вон и тот, пухлый, с бородкой,—расчесал бородку, брови нахмурил, снимает озабоченно пу­шинку с рукава драпового пальто и уже выражает недовольство какими-то порядками: «Безобразие! Эдакая распущенность!»

Ну уж если дошло до «безобразия» и «распу­щенности», значит, почва у нас под ногами проч­ная.

Скоро и Киев.

Гуськин озадачивает на,с неожиданным вопросом:

— А где вы все думаете остановиться?

— Где-нибудь в отеле.

— В отеле?

Он загадочно усмехается.

— А что?

— Говорят, что все отели реквизированы. И

в частных квартирах столько народу набито, что

я хотел бы, чтобы в моем кошельке было так тесно.

Что-о?

У меня знакомых в Киеве не было, и куда сунуть­ся, если в отель не пустят,—я не имела никакого представления.

— Это, собственно говоря, Гуськин, ваша обязан­

ность,— сказал Аверченко,— раз вы импресарио, вы

должны были приготовить помещение, списаться

с кем-нибудь, что ли.

— А с кем я спишусь? Господину гетману напи

шу? Так я бы ему написал, а он бы мне прописал.

Так пусть лучше госпожа Тэффи пойдет к гетману,

так из этого, может быть, что-нибудь выйдет. Не го­

ворю, что выйдет хорошее, но что-нибудь непремен^

но выйдет. Ну, я уже вижу, что госпожа Тэффи нику­

да не пойдет, а останется себе ждать на вокзале,

а Гуськин побежит по городу и найдет квартиру.

Опять столько работы, что ни охнуть, ни сдох­

нуть.

— Это входит в ваши обязанности! Чего же вы

огорчаетесь?

— Обязанности? — философским тоном сказал

Гуськин.— Конечно, обязанности. Ну так найдите

мне дурака, который бы веселился, что должен ис­

полнять обязанности! Что-о?

Оленушка вступила в разговор.

— В крайнем случае я возьму все на себя,—крот­