НОСТАЛЬГИЯ

как-нибудь проявили свою готовность.

— Ну что ж, я готова проявить готовность.

— Прямо не знаю, что для вас придумать… Не

палубу же вас заставить мыть.

– А-ах!

Мыть палубу! Розовая мечта моей молодости!

Еще в детстве видела я, как матрос лил воду из большого шланга, а другой тер палубу жесткой, ко­со срезанной щеткой на длинной палке. Мне подума­лось тогда, что веселее ничего быть не может. С тех пор я узнала, что есть многое повеселее, но эти бы­стрые крепкие брызги бьющей по белым доскам струи, твердая, невиданная щетка, бодрая делови­тость матросов — тот, кто тер щеткой, приговари­вал : «гэп! гэп !» — осталось чудесной, радостной кар­тиной в долгой памяти.

Вот стояла я голубоглазой девочкой с белокуры­ми косичками, смотрела благоговейно на эту мор­скую игру и завидовала, что никогда в жизни не даст мне судьба этой радости.

Но добрая судьба пожалела бедную девочку. Долго томила ее на свете, однако желания ее не за­была. Устроила войну, революцию, перевернула все вверх дном и вот наконец нашла возможность — сует в руки косую щетку и гонит на палубу.

Наконец-то! Спасибо, милая!

— А скажите,—обращаюсь я к Смольянино-

ву,—у них есть такая косая щетка? И воду будут

лить из шланга?

— Как? — удивляется Смольянинов.—Вы со­

гласны мыть палубу?

— Ну конечно! Ради бога, только не передумай­

те. Бежим скорее…

— Да вь! хоть переоденьтесь.

Переодеваться-то было не во что.

Вообще на «Шилке» носили то, что не жалко, со­храняя платье для берега, так как знали, что купить уже будет негде. Поэтому носили то, в чем в бли­жайшие дни никакой надобности не предвиделось: какие-то пестрые шали, бальные платья, атласные туфли.

На мне были серебряные башмаки… Все равно в них по городу не пойдешь квартиру искать…

Поднялись наверх.

Смольянинов пошел, распорядился. Юнга прита­щил щетку, притянул шланг. Брызнула веселая вода на серебряные башмаки.

— Да вы только так… для виду,—шептал мне

Смольянинов.—Только несколько минут.

— Гэп-гэп,—приговаривала я.

Юнга смотрел с испугом и состраданием.

— Разрешите мне вас заменить!

— Гэп-гэп,—отвечала я.—Каждому свое. Вы, на­

верное, грузили уголь, а я должна мыть палубу.

Да-с. Каждому свое, молодой человек. Работаю

и горжусь приносимой пользой.

— Да вы устанете! — сказал еще кто-то.—По­

звольте, я за вас.

«Завидуют, подлые души!» — думала я, вспоми­ная мои далекие мечты. Еще бы, каждому хочется.

— Надежда Александровна! Вы и в самом деле

переутомились,—говорит Смольянинов.—Теперь бу­

дет работать другая смена.

И прибавил вполголоса:

— Очень уж вы скверно моете.

Скверно? А я думала, что именно так, как матро­сик моего далекого детства.

— И потом, уж очень у вас довольное лицо,—

шепчет Смольянинов.— Могут подумать, что это не

работа, а игра.

Пришлось отдать щетку.

Обиженная, пошла вниз. Проходя мимо группы из трех незнакомых дам, услышала свое имя.

— Да, да, она, говорят, едет на нашем пароходе.

— Да что вы!

— Я вам говорю — Тэффи едет. Ну конечно, не

так, как мы с вами: отдельная каюта, отдельный

стол, и работать не желает.

Я грустно покачала головой.

— Ах, как вы несправедливы! —сказала я с уко­

ром.— Я собственными глазами только что видела,

как она моет палубу.

— Ее заставили мыть палубу? — воскликнула од­

на из дам.—Ну, это уж чересчур!

— И вы видели ее?

— Видела, видела.

— Ну и что? Как?

— Такая длинная, истощенная, цыганского типа,

в красных сапогах.

— Да что вы!

— А нам никто ничего и не сказал!

— Это же, наверно, очень тяжелая работа?

— Ну, еще бы,—отвечала я.—Это вам не рыбу

ножичком гладить.

— Так зачем же она так?

— Хочет показать пример другим.

— И никто нам ни слова не сказал!

— А скажите, когда она еще будет мыть? Мы хо­

тим посмотреть.

— Не знаю. Говорят, на завтра она записалась

в кочегарку. Впрочем, может быть, это вранье.

— Ну, это уже было бы совсем чересчур,— пожа­

лела меня одна из дам.

— Ну что ж,—успокоила ее другая.—Писатель

должен многое испытать. Максим Горький в молодо­

сти нарочно пошел в булочники.

— Так ведь он в молодости-то еще не был писа­

телем,— заметила собеседница.

— Ну, значит, чувствовал, что будет. Иначе за­

чем бы ему было идти в булочники?

* * *

Поздно вечером, когда я сидела одна в нашей каюте-ванной, кто-то тихо постучал в дверь.

— Можно?

— Можно.

Вошел неизвестный мне человек в военной фор­ме. Окинул взглядом каюту.

— Вы одна? Вот и отлично.

И, обернувшись, позвал:

— Войдите, господа. Посторонних нет.

Вошли три-четыре человека. Между ними инже­нер О.

— В чем же дело? — спросил О.— О чем вы хоте­

ли говорить?

— Дело очень важно, — зашептал тот, который

вошел первым,—нас обманывают. Нам говорят, что

мы идем в Севастополь, а между тем капитан дер­

жит курс на Румынию. Там он выдаст нас большеви­

кам.

— Что за бред? Почему в Румынии большевики?

— Бред ли это — вы узнаете слишком поздно. Во

всяком случае, «Шилка» держит курс на Румынию.

Нам остается сделать одно: сегодня же ночью идти

к капитану, уличить его и передать командование

лейтенанту Ф. Этому человеку мы можем верить.

Я его хорошо знаю, и, кроме того, он родственник

одного очень известного общественного деятеля.

Итак, решайте немедленно.

Все молчали.

— Знаете что, господа,—сказала я.—Все это не

проверено и очень неясно. И почему нельзя днем

спросить попросту у капитана, отчего мы не держим

курс на Севастополь? А врываться к нему ночью —