Новое море
Шрифт:
Дорога уходит все дальше в степь. Песчаные горы то отодвигаются в сторону, то совсем пропадают из виду. Только стальные вышки высоковольтной линии шагают попрежнему рядом с дорогой, поддерживая на железных коромыслах тяжелые, провисающие над землей провода.
С машины степь кажется пятнистой, серо-зелено-рыжей. У самой дороги видны сизые метелки низкорослой полыни, степные колючки, бурые, уже выжженные солнцем плешины, и ничего больше.
Только раз Пташка увидел суслика. Встав на цыпочки, зверек с храбрым любопытством смотрел на их машину, словно хотел сказать: а я вас совсем не боюсь. Иногда попадались грачи, в блестящих черных костюмах,
Пташка уже несколько раз приподнимался во весь рост и, держась за борт рукой, смотрел, не виден ли Дон. Но впереди была только бесконечная степь.
«Вот если бы я пешком шел — досталось бы мне!» — подумал Пташка.
В легком колеблющемся мареве возникали над степью то круглая вышка водопроводной башни, то высокие фермы копров, то кружевные стрелы подъемных кранов и экскаваторов.
Потом все это уплывало куда-то в сторону и через несколько минут возникало опять, уже в новом направлении.
Пташка смутно понимал, что здесь, в степи, осуществляются громадные работы, которые изменят степь.
Машина замедлила ход и, свернув к обочине шоссе, остановилась.
Дядя Федя вылез из кабины и заглянул в кузов.
— Я здесь, — сказал Пташка. Ему показалось, что дядя Федя хочет проверить, не потерялся ли он опять.
Но дядя Федя сказал:
— Выходи, Митя, пройдемся немного.
Пташка соскочил на землю и, с удовольствием разминая ноги, догнал дядю Федю. Они медленно поднялись на прогретый солнцем пологий склон, поросший шелковистым ковылем. Дядя Федя остановился и обнял Пташку за плечи.
— Ты отца своего помнишь? — спросил он.
Пташка почувствовал, что ему передается взволнованное, сосредоточенное состояние, владевшее сейчас дядей Федей.
— Не знаю… — растерянно сказал он. — Маму я, наверно, помню… Я ее сегодня во сне видел…
Дядя Федя вздохнул, внимательно посмотрел Пташке в лицо и, не сказав ничего, пошел дальше.
Они взяли немного в сторону, спустились под уклон, и Пташка совсем рядом перед собой увидел вдруг невысокий могильный холм и звезду над маленькой деревянной пирамидкой.
Дядя Федя снял фуражку. Следуя ему, Пташка тоже стянул с головы свою кепку и молча стал перед могилой, читая скорбные слова:
И вдруг он понял: это отец его — Тимофей Птахин… Пташка, шевеля дрожащими губами, перечитал надпись. Об отце так много говорила ему Власьевна, все о нем постоянно вспоминают, а он лежит вот здесь, под этим холмом, со своими товарищами. Если бы он мог, он бы, конечно, поднялся и посмотрел, что делается теперь тут в степи, и тоже стал бы работать, как Полыхаев или как дядя Федя. Но он не может этого сделать, и вот это и есть смерть.
Пташка растерянно посмотрел на дядю Федю.
— Здесь война была? — спросил он.
— Да, битва за Сталинград! — с какой-то суровой строгостью в голосе сказал дядя Федя. — Если бы твой отец со своими товарищами не уничтожил переправу, танки с ходу ворвались бы на наши позиции — погибло бы много людей! Вот какие дела…
— А вы? — тревожно
спросил Пташка. — Тоже погибли бы?Дядя Федя едва заметно улыбнулся.
— Я на другом участке был, — ответил он мягко. — Но если бы тогда отдали Сталинград, то и мне пришлось бы туго. И не только мне: многим людям на земле пришлось бы от этого плохо.
Он замолчал. И оба долго, безмолвно смотрели на могилу, на чуть повянувшие цветы у деревянного обелиска.
— Какие хорошие цветки! — сказал Пташка. — Только бы не завяли!
— Да, — рассеянно подтвердил дядя Федя, — это сестра твоя посадила.
— Настя? — воскликнул Пташка. — Она тоже была здесь?
— Была. Вот эти цветы мы с ней привозили, — тихо сказал дядя Федя.
Пташка уловил в его тоне что-то задумчивое, почти нежное, и невольно подумал, что Настя и дядя Федя, должно быть, очень близкие друг другу люди.
— Она взяла с меня слово, — продолжал дядя Федя: — каждый раз, как поеду здесь по дороге, подниматься к могиле и поливать цветки. Вот, пойдем-ка!
Они спустились по склону туда, где в осоке блестела еле заметная речка. В кустике на берегу оказалось спрятанным резиновое ведро, сделанное из куска автомобильной камеры. Дядя Федя зачерпнул в него воды, и они вместе, стараясь не разлить, понесли ее к степной могиле и полили цветы.
Возвращаясь затем через степь к машине, они оба — и Пташка и дядя Федя — чувствовали, что их связывает теперь друг с другом что-то такое, что трудно выразить словами, но что, вероятно, останется между ними надолго, может быть на всю их жизнь.
УКРОТИТЕЛЬНИЦА МОЛНИЙ
Наконец показались впереди крутые, холмистые берега Дона. Машина въехала в поселок, покатилась мимо небольших одинаковых домиков, свернула в аллею молоденьких белостволых тополей и выехала на взрытую неровную дорогу, запруженную грузовиками. Запахло бензином; в воздухе стояла пыль; вдоль дороги громоздились неуютные строительные здания, деревянные вышки, краны. Во всех направлениях тянулись столбы с толстыми, как канаты, проводами.
Полуторка переехала через железнодорожную ветку и остановилась у новых деревянных ворот.
Дядя Федя выскочил из кабины и махнул Пташке рукой, чтобы следовал за ним.
В воротах, их остановил вахтер, но дядя Федя показал ему какую-то книжечку и, положив Пташке руку на плечо, сказал:
— Со мной.
Они прошли мимо высокого крана, переносившего над землей охапки железных прутьев.
— Мы куда? — спросил Пташка.
— А вот сейчас увидишь, — сказал дядя Федя.
У невысокого деревянного навеса он остановился. На груде железа стоял человек, по виду почти подросток, в брезентовой жесткой куртке и негнущихся брюках. Он держал в одной руке фанерный щиток с окошечком, а в другой — небольшой черенок, вроде простой стамески, но с развилкой на конце.
Вот быстрым движением руки он вставил в развилку железный стерженек величиной с карандаш и только поднес его к железному пруту, как этот карандаш мгновенно превратился в молнию.
Молния ослепительно засверкала в руке человека и, наткнувшись на железо, зашипела, рассыпая огненные искры.
Но с тем спокойствием, которое, должно быть, свойственно только укротителям молний, человек легко отвел огонь от железа, и молния сразу потухла и перестала шипеть. Человек снова сделал легкое движение рукой, и молния, мягко шурша, как бы полилась молочно-огненной струей на прутья, сращивая их на стыках.