О Бруно Беттельгейме

Напомню, что "идеальный заключенный" -- это существо, лишенное личности, внутреннего содержания, души -- как хочешь это называй. Оно похоже на модель, управляемую по радио: один человек переключает кнопки на пульте управления -- и тысячи, миллионы заключенных мгновенно выполняют нужные движения.

Во-первых, должен сразу заметить, что для Беттельгейма и для нас гитлеровские концлагеря -- всего лишь фон, пример экстремальных условий, в которые может попасть человек. В центре внимания -- сам человек, изучение особенностей его души, психики. Конечно, гитлеровские концлагеря -- хороший объект для такого исследования, поскольку в них был порядок: когда нужно было заключенного повесить, на складе всегда была веревка. Поэтому система четче проступала сквозь мелкие, незначимые подробности лагерной жизни. Но концлагеря сами по себе должны изучаться историком, специалистом по "лагероведению". Так что вопрос относится скорее к этой науке.

На второй полочке -- прямой перенос всего, о чем говорится в книге, на нашу сегодняшнюю жизнь. Честно говоря, такой подход читателей к статье мне не по душе. У Беттельгейма речь идет об экстремальных условиях,-- те, в которых мы сейчас живем, уподоблять им было бы нечестно, пожалуй, даже кощунственно.

И, наконец, на последней полочке -- самая важная для меня, но, увы, самая малочисленная реакция. "Что значит для нас сейчас открытая Беттельгеймом методика уничтожения личности?" -- вот что интересует эту группу читателей.

Лагеря -- это уже история. А как бы интересна и важна ни была для нас история, самое главное -- наше настоящее и наше будущее, настоящее наших детей. Можно восхищаться Беттельгеймом и другими оставшимися в живых узниками лагерей, которые смогли защитить свою личность от разрушения. Можно -- и это очень полезно -- мысленно одеть себя в полосатую пижаму узника и посмотреть, на что ты способен: где, в чем ты будешь черпать силы для сопротивления лагерю? Все это очень хорошо, но, по-моему, от нас ускользает такой простой и очевидный факт: если бы в 1945 году союзники не освободили концлагеря, то не было бы ни одного выжившего. И когда я вижу человека, который, вооружившись Беттельгеймом, думает о том, что ему надо сделать, чтобы больше никогда не было лагерей, я чувствую, что живу не зря.

Ведь это только на первый взгляд дело обстоит так: строят лагерь, сгоняют туда людей и начинают делать из них идеальных заключенных. На самом же деле заключенных готовят на свободе и, когда они уже достаточно созрели, строят вокруг них лагерь. И Беттельгейм обращается к современному американскому обществу. В методах оболванивания американцев, в промывании мозгов средствами массовой информации, в программировании поведения человека он находит черты, роднящие их с концлагерными методами. Конечно, мне очень жаль бедных американцев, но я прежде всего думаю о нас с вами -- в частности; ради этого и пытаюсь анализировать читательскую почту.

И вот теперь, после этих вводных слов, возвращаюсь к письму, с которого начал. На него нельзя не откликнуться -молодой человек, только что отслуживший в армии, прочитав мою статью, увидел ее содержание через раны, нанесенные ему казармой. Он призывает меня: расскажите про это, а если вам не хватает материала, я помогу. Но не мне надо писать про казарму, потому что я не испытал ее на собственной шкуре. Я -- почти тридцать лет -- научный работник. И расскажу о том, как вот уже много десятилетий у нас с успехом растят ученых, главная, а зачастую и единственная добродетель которых -- послушность.

И здесь я вновь вынужден сделать одну очень существенную оговорку. Разумеется, никак нельзя впрямую переносить выведенные Беттельгеймом закономерности, справедливые для определенных условий, на иные, на них не похожие. Уж если я осуждаю за это читателей, то самому поступать подобным образом было бы нелепо. Я вполне отдаю себе отчет в том, что использую лишь некую модель заданного извне, несвободного поведения, что проводимые аналогии частью неточны, а порой и несправедливы. Но положение в нашей науке очень задевает меня профессионально, оно представляется мне крайне ненормальным, даже опасным для общественной жизни и в то же время -- практически не исследуемым, как это ни парадоксально, научными методами. Поэтому я и использую ту модель, что имею,-- за неимением лучшей.

Мой план таков: сначала -- методика разрушения творческой личности, по многим причинам выработавшаяся в нынешней советской науке. Затем -- предлагаемый мной центр реанимации ученых: кооперативный научно-исследовательский институт. А на закуску для тех, кто решился бы вступить на этот путь, я покажу, что их там ждет.

Итак, статья, которую я оптимистически называю... "Реанимация".

Методика.

Дисциплина, безответственность, безделье

Десять часов утра. К громадному зданию из стекла и бетона стройными колоннами спешат две тысячи людей. Невольно задаешь себе вопрос: "Что это за люди? Куда они идут? Что они там делают? Для какой работы необходимы совместные, согласованные, одновременные усилия двух тысяч человек?" Это -- ученые, они идут в НИИ заниматься научной работой. Последуем за ними. В дверях их встречает вооруженная охрана, внимательно проверяя пропуска. Еще более внимательно она станет осматривать ученых в 18 часов 45 минут, когда они будут выходить из института. Но об этом -- ниже.

Входим внутрь -- всюду идеальный порядок. Институт разбит на отделения, отделения -- на отделы, отделы -- на сектора или лаборатории. У каждого подразделения -- свой начальник. Дисциплина идеальная. Научная работа идет строго по плану. Есть план у института, "спущенный" откуда-то с недосягаемых высот, есть план и у каждого научного сотрудника -- индивидуальный, расписанный по месяцам и кварталам. К тому же у него есть и соцобязательства. Они отличаются от плана только сроками выполнения научных работ, все эти сроки -- на пять дней раньше плана. Странные мысли рождает этот вид двух тысяч ученых, которые, рассевшись по своим местам, выполняют приказы начальников. А что если взять какую-нибудь другую группу творческих работников? Например, композиторов или поэтов? Собрать их в одном месте, назначить начальников, "спустить план". И пусть сидят все вместе с десяти утра и пишут запланированные сверху симфонии.

Но отбросим эти нездоровые мысли и присмотримся внимательнее. Ведь у дисциплины есть и обратная сторона. Если ты все делаешь по приказу, то ты сам лично ни за что не отвечаешь. В этом, в частности, огромная притягательная сила армии -- ни о чем не надо думать, все за тебя решают другие. Это -- внешняя, навязанная тебе дисциплина. Безответственность и отсутствие внутренней дисциплины порождают безделье, эту страшную болезнь НИИ. Можно годами, да что там, десятилетиями быть послушным ученым и ничего не делать. Безделье -- это болезнь, разъедающая душу творческого работника.

Коллективная ответственность

Этот пункт -- прямо, без оговорок, по Беттельгейму, который, видимо, сумел уловить некий общий принцип, позволяющий добиться послушания в любом случае даже от людей творческого труда. Раз есть дисциплина и порядок, значит, есть и нарушения. А за нарушения наказывают, но не того человека, который что-то натворил, а всю лабораторию или весь отдел. Я не знаю случая, когда за провинность одного страдал бы целый институт, но в принципе это могло бы быть. Вообще такая абстрактная идеальная сущность, как лаборатория или отдел, в душах сотрудников НИИ обретает плоть и начинает жить своей самостоятельной жизнью. Отдел пострадает, отдел нуждается, отдел лихорадит, отдел надо спасать... Как и в лагере, метод этот хорош тем, что заставляет самих людей следить друг за другом и самим предотвращать нежелательные поступки своих коллег. Когда в 1975 году меня выгоняли из института за "вольнодумство", то делали это мои же коллеги -- вмешательства извне не потребовалось. Аргумент был все тот же: мое существование "угрожает отделу".

Фон террора

Разрушение личности, по Беттельгейму, должно происходить на некотором постоянном фоне страха. И, будто проштудировав его книгу, высшее начальство регулярно, в конце каждого года, проводит сокращение. Каждый раз экзекуции подвергается небольшой процент научных работников, но для поддержания фона этого вполне достаточно. Почему это так страшно? Дело в том, что по мере разрушения личности ее место начинает занимать "отдел". Человек, чувствуя свою собственную незначимость, должен -- просто для того, чтобы жить,-- отождествиться с чем-то большим, чем он сам. С чем-то более сильным, более важным. И отдел становится для него родным. Поэтому отлучить его от отдела -- это все равно, что отнять ребенка от материнской груди. Неважно, что мистический страх, окружающий сокращение, абсолютно необоснован. Нет у нас безработных ученых; даже самый отъявленный бездельник всегда найдет себе работу в НИИ. Более того, парадоксальным образом регулярные сокращения лишь увеличивают численность ученых. Но доводы рассудка, даже ученого. рассудка, бессильны, тут работает массовая психология.