О любви

Следующий день

Вбежал.Запыхался победы гонец:«Довольно.К веселью!К любви!Грустящих к черту!Уныньям конец!»Какой сногсшибательней вид?Цилиндр на затылок.Штаны – пила.Пальмерстон застегнут наглухо.Глаза —двум солнцам велю пылатьиз глазнеотразимо наглых.Афиш подлиннее.На выси эстрад.О, сколько блестящего вздора вам!Есть ли такой, кто орать не рад:«Маяковский!Браво!Маяковский!Здо-ро-воо!»Мадам, на минуту!Что ж, что стара?Сегодня всем целоваться.За мной!Смотрите,сие – ресторан.Зал зацвел от оваций.Лакеи, вин!Чтобы все сорта.Что рюмка?Бочки гора.Пока не увижу дно,изо ртане вырвать блестящий кран…Домой – писать.Пока в кровивинои мысль тонка.Да так,чтоб каждая палочка в «и»просилась:«Пусти в канкан!»Теперь – на Невский.Где-тов ногахтолпа – трусящий заяц,и толькопо дамам прокатывается:«Ах,какой прекрасный мерзавец!»

А вы могли бы?

Я сразу смазал карту будня,плеснувши краску из стакана;я показал на блюде студнякосые скулы океана.На чешуе жестяной рыбыпрочел я зовы новых губ.А выноктюрн сыгратьмогли бына флейте водосточных труб?

Вывескам

Читайте железные книги!Под флейту золоченой буквыполезут копченые сигии золотокудрые брюквы.А если веселостью песьейзакружат созвездия «Магги» —бюро похоронных процессийсвои проведут саркофаги.Когда же, хмур и плачевен,загасит фонарные знаки,влюбляйтесь под небом харчевенв фаянсовых чайников маки!

Пролог

Вам ли понять,почему я,спокойный,насмешек грозоюдушу на блюде несук обеду идущих лет.С небритой щеки площадейстекая ненужной слезою,я,быть может,последний поэт.Замечали вы —качаетсяв каменных аллеяхполосатое лицо повешенной скуки,а у мчащихся рекна взмыленных шеяхмосты заломили железные руки.Небо плачетбезудержно,звонко;а у облачкагримаска на морщинке ротика,как будто женщина ждала ребенка,а бог ей кинул кривого идиотика.Пухлыми пальцами в рыжих волосикахсолнце изласкало вас назойливостью овода —в ваших душах выцелован раб.Я, бесстрашный,ненависть к дневным лучам понёс в веках;с душой натянутой, как нервы провода,я —царь ламп!Придите все ко мне,кто рвал молчание,кто вылоттого, что петли полдней туги, —я вам откроюсловамипростыми, как мычанье,наши новые души,гудящие,как фонарные дуги.Я вам только головы пальцами трону,и у васвырастут губыдля огромных поцелуеви язык,родной всем народам.А я, прихрамывая душонкой,уйду к моему тронус дырами звезд по истертым сводам.Лягу,светлый,в одеждах из ленина мягкое ложе из настоящего навоза,и тихим,целующим шпал колени,обнимет мне шею колесо паровоза.

Гейнеобразное

Молнию метнула глазами:«Я видела —с тобой другая.Ты самый низкий,ты подлый самый…» —И пошла,и пошла,и пошла, ругая.Я ученый малый, милая,громыханья оставьте ваши.Если молния меня не убила —то гром мнеей-богу не страшен.

Маруся отравилась

Вечером после работы этот комсомолец уже не ваш товарищ. Вы не называйте его Борей, а, подделываясь под гнусавый французский акцент, должны называть его «Боб»…

«Комс. правда»

В Ленинграде девушка-работница отравилась, потому что у нее не было лакированных туфель, точно таких же, какие носила ее подруга Таня…

«Комс. правда»

Из тучки месяц вылез,молоденький такой…Маруська отравилась,везут в прием-покой.Понравился Маруськеодин с недавних пор:нафабренные усики,расчесанный пробор.Он был монтером Ваней,но… в духе парижан,себе присвоил званье:«электротехник Жан».Он говорил ей частоодну и ту же речь:– Ужасное мещанство —невинность зря беречь. —Сошлись и погуляли,и хмурит Жан лицо, —нашел он, что у Ляликрасивше бельецо.Марусе разнесчастнойсказал, как джентльмен:– Ужасное мещанство —семейный этот плен. —Он с ней расстался ровночерез пятнадцать дней,за то, что лакированныхнет туфелек у ней.На туфли денег надо,а денег нет и так…Себе Маруся ядукупила на пятак.Короткой жизни точка.– Смер-тель-ный я-яд испит…В малиновом платочкев гробу Маруся спит.Развылся ветер гадкий.На вечер, ветру в лад,в ячейке об упадкепоставили доклад.

За женщиной

Раздвинув локтем тумана дрожжи,цедил белила из черной фляжкии, бросив в небо косые вожжи,качался в тучах, седой и тяжкий.В расплаве меди домов полуда,дрожанья улиц едва хранимы,дразнимы красным покровом блуда,рогами в небо вонзались дымы.Вулканы-бедра за льдами платий,колосья грудей для жатвы спелы.От тротуаров с ужимкой татьейревниво взвились тупые стрелы.Вспугнув копытом молитвы высей,арканом в небе поймали богаи, ощипавши с улыбкой крысьей,глумясь, тащили сквозь щель порога.Восток заметил их в переулке,гримасу неба отбросил вышеи, выдрав солнце из черной сумки,ударил с злобой по ребрам крыши.

Послушайте!

Послушайте!Ведь, если звезды зажигают —значит – это кому-нибудь нужно?Значит – кто-то хочет, чтобы они были?Значит – кто-то называет эти плевочки жемчужиной?И, надрываясьв метелях полуденной пыли,врывается к богу,боится, что опоздал,плачет,целует ему жилистую руку,просит —чтоб обязательно была звезда! —клянется —не перенесет эту беззвездную муку!А послеходит тревожный,но спокойный наружно.Говорит кому-то:«Ведь теперь тебе ничего?Не страшно?Да?!»Послушайте!Ведь, если звездызажигают —значит – это кому-нибудь нужно?Значит – это необходимо,чтобы каждый вечернад крышамизагоралась хоть одна звезда?!

Вместо оды

Мне б хотелось вас воспеть во вдохновенной оде,только ода что-то не выходит.Скольким идеаламсмерть на кухне и под одеялом!Моя знакомая — женщина как женщина,оглохшая от примусов пыхтения и ухания,баба советская, в загсе венчанная,самая передовая на общей кухне.Хранит она в складах лучших датзамужество с парнем среднего ростца;еще не партиец, но уже кандидат,самый красивый из местных письмоносцев.Баба сердитая, видно сразу,потому что сожитель ейныйогромный синяк в дополнение к глазуприставил, придя из питейной.И шипит она, выгнав мужа вон:– Я ему покажу советский закон!Вымою только последнюю из посуд —и прямо в милицию, прямо в суд… —Домыла. Перед взятием последнего рубежазвонок по кухне рассыпался, дребезжа.Открыла. Расцвели миллионы почек,высохла по-весеннему слезная лужа…– Его почерк!письмо от мужа. —Письмо раскаленное — не пишет, а пышет,«Вы моя душка, и ангел вы.Простите великодушно! Я буду тишеводы и ниже травы».Рассиялся глаз, оплывший набок.Слово ласковое — мастер дивных див.И опять за примусами баба,все поняв и все простив.А уже циркуля письмоносцаза новой юбкой по улицам носятся;раскручивая язык витиеватой лентой,шепчет какой-то охаживаемой Вере:– Я за положительность и против инцидентов,которые вредят служебной карьере. —Неделя покоя, но больше никакне прожить без мата и синяка.Неделя — и снова счастья нету,задрались, едва в пивнушке побыли…Вот оно — семейное «перпетууммобиле».И вновь разговоры, и суд, и «треть»на много часов и недель,и нет решимости пересмотретьсемейственную канитель.Я напыщенным словам всегдашний враг,и, не растекаясь одами к восьмому марта,я хочу, чтоб кончилась такая помесь драк,пьянства, лжи, романтики и мата.

Что?

Крою пиво пенное, —только что вам с этого?!Что даю взамен я?Что вам посоветовать?Хорошо и целоваться, и вино.Но…вино и поэзия, и если еехоть раз по-настоящему испили рты,ее не заменит никакое питье,никакие пива, никакие спирты.Помни ежедневно, что ты зодчийи новых отношений и новых любовей, —и станет ерундовым любовный эпизодчиккакой-нибудь Любы к любому Вове.Можно и кепки, можно и шляпы,можно и перчатки надеть на лапы.Но нет на свете прекрасней одежи,чем бронза мускулов и свежесть кожи.И если подыметесь чисты и стройны,любую одежу заказывайте Москвошвею,и… лучшие девушки нашей странысами бросятся вам на шею.

Весна

В газетах пишут какие-то дяди,что начал любовно постукивать дятел.Скоро вид Москвы скопируют с Ниццы,цветы создадут по весенним велениям.Пишут, что уже синицыоглядывают гнезда с любовным вожделением.Газеты пишут: дни горячей,налетели отряды передовых грачей.И замечает естествоиспытательское око,что в березах какая-то циркуляция соков.А по-моему — дело мрачное:начинается горячка дачная.Плюнь, если рассказывает какой-нибудь шут,как дачные вечера милы, тихи.Опишухотя б, как на даче выделываю стихи.Не растрачивая энергию средь ерундовых трат,решаю твердо писать с утра.Но две девицы, и тощи и рябы,заставили идти искать грибы.Хожу в лесу-с,на каждой колючке распинаюсь, как Иисус.Устав до того, что не ступишь на ноги,принес сыроежку и две поганки.Принесши трофей,еле отделываюсь от упомянутых фей.С бумажкой лежу на траве я,и строфы спускаются, рифмами вея.Только над рифмами стал сопеть, и —меня переезжает кто-то на велосипеде.С балкона, куда уселся, мыча,сбежал во внутрь от футбольного мяча.Полторы строки намарал —и пошел ловить комара.Опрокинув чернильницу, задув свечу,подымаюсь, прыгаю, чуть не лечу.Поймал, и при свете мерцающих планетрассматриваю — хвост малярийный или нет?Уселся, но слово замерло в горле.На кухне крик: – Самовар сперли! —Адамом, во всей первородной красе,бегу за жуликами по василькам и росе,Отступаю от пары бродячих дворняжек,заинтересованных видом юных ляжек.Сел в меланхолии.В голову ни строчки не лезет более.Два.Ложусь в идиллии.К трем часам — уснул едва,а четверть четвертого уже разбудили.На луже, зажатой берегам в бока,орет целуемая лодочникова дочка…«Славное море — священный Байкал,Славный корабль — омулевая бочка».

Надежда

Сердце мне вложи! Кровищу — до последних жил.В череп мысль вдолби!Я свое, земное, не дожил,на земле свое не долюбил.Был я сажень ростом. А на что мне сажень?Для таких работ годна и тля.Перышком скрипел я, в комнатенку всажен,вплющился очками в комнатный футляр.Что хотите, буду делать даром —чистить, мыть, стеречь, мотаться, месть.Я могу служить у вас хотя б швейцаром.Швейцары у вас есть?Был я весел — толк веселым есть ли,если горе наше непролазно?Нынче обнажают зубы если,только, чтоб хватить, чтоб лязгнуть.Мало ль что бывает — тяжесть или горе…Позовите! Пригодится шутка дурья.Я шарадами гипербол, аллегорийбуду развлекать, стихами балагуря.Я любил… Не стоит в старом рыться.Больно? Пусть… Живешь и болью дорожась.Я зверье еще люблю — у вас зверинцыесть? Пустите к зверю в сторожа.Я люблю зверье. Увидишь собачонку —тут у булочной одна — сплошная плешь, —из себя и то готов достать печенку.Мне не жалко, дорогая, ешь!