Обещание

Г. Мазурину

Я на сырой земле лежу

в обнимочку с лопатою,

во рту травинку я держу,

травинку кисловатую.

Такой проклятый грунт копать—

лопата поломается,

и очень хочется мне спать,

а спать не полагается.

— Что,

не стоится на ногах?

Взгляните на голубчика! —

хохочет девка в сапогах

и в маечке голубенькой.

Заводит песню на беду

певучую-певучую:

«Когда я милого найду,

Уж я его помучаю...>

Лопатой сизою сверкнет,

сережками побрякает

и вдруг такое завернет,

что даже парни крякают.

Смеются все:

— Ну и змея!

Ну, Анька,

и сморозила! —

И знают разве только я

да звезды и смородина,

как, в лес ночной со мной входя,

в смородинники пряные,

траву

руками

разводя,

идет она, что пьяная,

как, неумела и слаба,

роняя руки смуглые,

мне говорит она слова

красивые и смутные...

1957

* * *

Заснул поселок Джаламбет,

в степи темнеющей затерянный,

лишь раздается лай затейливый,

неясно, на какой предмет.

А мне исполнилось четырнадцать.

Передо мной стоит чернильница,

и я строчу,

строчу приподнято...

Перо, которым я пишу,

суровой ниткою примотано

к граненому карандашу.

Огни далекие дрожат...

Под закопченными овчинами

в обнимку с дюжими дивчинами

чернорабочие лежат.

Застыли тени рябоватые,

и прислоненные к стене

лопаты, чуть голубоватые,

устало дремлют в тишине.

О лампу бабочка колотится.

В окно глядит журавль колодезный,

15

и петухов я слышу пение

и выбегаю на крыльцо,

и, прыгая,

собака пегая

мне носом тычется в лицо.

И голоса,

и ночи таянье.

и звоны ведер,

и заря,

и вера, сладкая и тайная,

что это все со мной не зря

1957

* * *

Она все больше курит,

все меньше говорит,

то платье себе купит,

то плачет вдруг навзрыд.

И, подавая ужин,

надменна и строга,

она глядит на мужа,

как будто на врага.

И говорит: — Ну с кем,

ну с кем, скажи, ты дружишь

Ты стал другой совсем,

ты мечешься и трусишь...—

Он кофе себе пьет

с куском позавчерашним

и критиком домашним

смеясь ее зовет.

Она идет едва,

лицо в подушки прячет,

и горько-горько плачет

замужняя вдова.

1957

* * *

КАССИРША

На кляче, нехотя трусившей

сквозь мелкий дождь по большаку,

сидела девочка-кассирша

с тганом черным на боку.

В пустой мешок портфель запрятав,

чтобы никто не угадал,

она везла в тайгу' зарплату,

и я ее сопровождал.

Мы рассуждали о бандитах,

о разных случаях смешных,

и об артистах знаменитых,

и о большой зарплате их.

И было тихо, приглушенно

лицо ее удивлено,

и челка из-под капюшона

торчала мокро и смешно.

О неувиденном тоскуя,

неслышно трогая коня,

«А как у вас в Москве танцуют?»—

она спросила у меня.

В избушке,

дождь стряхая с челки,

суровой строгости полна,

достав облупленные счеты,

раскрыла ведомость она.

Ее работа долго длилась —

от денег руки затекли,

и, чтоб она развеселилась,

мы патефон ей завели.

Ребята карты тасовали,

на нас глядели без острот,

а мы с кассиршей танцевали

то вальс томящий, то фокстрот.

И по полу она ходила,

как ходят девочки по льду,

и что-то тихое твердила,

и спотыкалась на ходу.

При каждом шаге изменялась

то вдруг впадала в забытье,

то всей собою извинялась

за неумение свое...

И после —

празднично и чисто

у колченогого стола —

в избушке

под тулупом чьим-то

она, усталая, спала.

А грудь вздымалась,

колебалась

и тихо падала опять.

Она спала и улыбалась

и продолжала танцевать.