Обещание

стоящие сурово города.

Вот Лермонтов под бледными звездами

темнеет в стуках капель и подков

трагическими очерками зданий,

иронией молчащих тупиков.

Село Есенине сквозь тихие березки

глядит в далекость утренних дорог.

Г удит,

дымится

город Маяковский.

Заснежен, строг и страстен город Блок.

В густых садах равнины утопают,

гудят леса без тропок и следов,

а вдалеке

туманно проступают

прообразы грядущих городов...

1956

* * *

И. Глазунову

Когда я думаю о Блоке,

когда тоскую по «ему,

то вспоминаю я не строки,

а мост, пролетку « Неву.

И над ночными голосами

чеканный облик седока —

круги под страшными глазами

и черный очерк сюртука.

Летят навстречу светы, тени,

дробятся звезды в мостовых,

и что-то выше, чем смятенье,

в сплетенье пальцев восковых.

И, как в загадочном прологе,

чья суть смутна и глубока,

в тумане тают стук пролетки,

булыжник, Блок и облака...

1956

39

Какое наступает отрезвенье,

как наша совесть к нам потом строга,

когда в застольном чьем-то откровенье

не замечаем вкрадчивость врага.

Но страшно ничему не научиться

и в бдительности ревностной опять

незрелости мятущейся, но чистой

нечистые стремленья приписать.

Усердье в подозрениях не заслуга.

Слепой судья — народу не слуга.

Страшнее, чем принять врага за друга,

принять поспешно друга за врага.

1957

Бойтесь данайцев, дары приносящих...

О, бойтесь ласковых данайцев,

не верьте льстивым их словам.

Покою в руки не давайтесь,

иначе худо будет вам.

Они вас хвалят,

поднимают,

они задуманно добры

ивас

у вас же отнимают,

когда подносят вам дары.

Не поступайте так, как просят.

Пусть видится за похвалой

не что они на лицах носят,

а что скрывают под полой.

Пусть злость сидит у вас в печенках,

пусть осуждают вас, корят,

но пусть не купят вас почетом,

уютом не уговорят...

1956

* * *

* * *

У трусов малые возможности.

Молчаньем славы не добыть,

и смелыми из осторожности

подчас приходится им быть.

И лезут в соколы ужи,

сменив с учетом современности

приспособленчество ко лжи

риспособленчеством ко смелости

1956

* * *

Сквер величаво листья осыпал.

Светало.

Было холодно и трезво.

У двери с черной вывескою треста,

нахохлившись, на стуле сторож спал.

Шла, распушивши белые усы,

пузатая машина поливная.

Я вышел, смутно мир воспринимая,

и, воротник устало поднимая,

рукою вспомнил, что забыл часы.

Я был расслаблен, зол и одинок.

Пришлось вернуться все-таки.

Я помню,

как женщина в халатике японском

открыла дверь на нервный мой звонок.

Чуть удивилась,

но не растерялась:

— А, ты вернулся?—

В ней во всей была

насмешливая умная усталость,

которая не грела и не жгла.

43

— Решил остаться?

Измененье правил?

Начало новой светлой полосы?

Я на минуту.

Я часы оставил.

— Ах, да,

часы,

конечно же часы... —

На стуле у тахты коробка грима,

тетрадка с новой ролью,

томик Грина.

румяный целлулоидный голыш.

— Вот и часы.

Дай я сама надену. —

И голосом, скрывающим надежду,

а вместе с тем и боль:

— Ты позвонишь?

Я шел устало дремлющей Неглинной.

Все было сонно:

дворникоз зевки,

арбузы в деревянной клетке длинной,

на шкафчиках чистильщиков —

замки:

Все выглядело странно и туманно:

и сквер с оградой низкою витой

и тряпками обмотанные краны

тележек с газированной водой.

Свободные таксисты, зубоскаля,

кружком стояли.

Кто-то, в доску пьян,

стучался в ресторан «Узбекистан»,

куда его. конечно, не пускали.

Бродили кошки чуткие у стен.

Я шел и шел,

вдруг чей-то резкий оклик:

— Нет закурить?

и смутный бледный облик,

и странный и знакомый вместе с тем.

Пошли мы рядом —

было по пути.

Курить —

я видел—

не умел он вовсе.

Лет двадцать пять,

а может, двадцать восемь,

но все-таки не больше тридцати.

Он был большим, неловким и худым.