Оборотень

И тут же, с тоской, Федор про себя добавил: — Эх, мельник, мельник! Зря ты только свечку этому душегубу ставил!

Федор махнул рукой и, нарушая возникшую тишину, спросил: — Эй, Фролка, ты почём решил, что мельник- то пропал? Мож, видел чё?

Фролка потоптался на месте, словно бы соображая, что сказать. Затем, почесав макушку, разом выпалил:

— Я у мельницы засветло стоял. Пока все на сенокосе, приказчик- то меня и послал зерно смолоть. Приехал- ни кого, рассвело- ни кого. Жду, а мельник даже на двор не вышел. Уж совсем светло стало. Дядя Трофим рано встаёт, ещё до зари, а тут- нет его и нет! Странно мне стало, вот я и решил пойти в дом посмотреть. Зашел- никого, позвал- никто не отвечает. Я- в горницу, а там одеяла разбросаны, подушки порваны, будто кто с кем боролся и всё кровью залито…И никого… Ну, я того, тикать…

Он замолчал, ожидая одобрения его поступка. Но, не дождавшись, опустил голову и тупо уставился на свои раскрасневшиеся от росы ноги.

— Ну, вот что, мужики! — сняв свою ладонь с плеча ссутулившегося Григория, Фёдор окинул взглядом притихших односельчан. — Я так думаю, и вы так думаете: старый барин- оборотень — упырь. Если не воткнуть ему кол в сердце, то он вскорости перетаскает пол- деревни. Правильно я говорю?

— Правильно, правильно! — заорали до того притихшие мужики. — На кол его, на кол!

— Стойте, братцы! — взвизгнул своим писклявым голосом всегда осторожный Игнат. — Кол- то колом, но сперва надобно у молодого барина ключи от склепа спросить!

При этих словах энтузиазм шумевшей толпы заметно приутих. Идти к молодому барину и сказать:- Мол, Ваш батюшка упырь, — никому ни хотелось, но и оставлять всё как есть было нельзя. И потому каждый украдкой стал посматривать на соседа, выбирая того, кто станет говорить за всех, тайно надеясь, что тот сам вызовется в глашатаи, но дураков не было. И постепенно на лица стоявших стало заползать уныние. Дед Антип покосился на маячившего чуть в стороне Федора и, шамкая беззубым ртом, прокаркал:

— Хфедор, ты у нас грамотный, сам понимаешь, нам с барином ссориться не след, нам ещё под ним жить. А тебе уж всё равно, вот и кажи за всех. А мы рядом постоим, чуть что- поддержим сообща.

Антип вытер лысую голову рукавом и, переминаясь с ноги на ногу, уставился на определённого в покойники Фёдора. Тот, вздрогнув от вынесенного ему приговора, мгновенно побледнел, но не от страха за жизнь, а от злости на стоявшего перед ним старика, бросившего ему в лицо страшную правду. Он захотел раздавить его, растоптать, но вместо этого задержал дыхание и, уже выдохнув, совершенно спокойно сказал:

— Что это ты рано меня решил схоронить, дядя Антип, я еще вас всех переживу… Так уж и быть, уважу вас всех! Но чтоб и вы меня уважили, уговор.

— О чём речь! — нестройно зашумели столпившиеся гурьбой мужики, — говори, уважим!

— Хорошо, если что не так: барин ли палками забьёт, сам ли помру, но чтобы семья моя с голоду не пухла! Своё последнее отдайте, но чтоб сын мой голода не ведал, уговор!

— Уговор! — опять зашумела толпа, радуясь столь незначительной просьбе, — всей общиной обихаживать будем.

На том и порешив, мужики поразобрали косы и гурьбой двинулись к барскому дому.

За окном гудела вьюга. Вольдемар Кириллович бессмысленно ходил по комнате. Не найдя успокоения, он лёг в постель и, укрывшись пуховым одеялом, попытался уснуть. За последний месяц вся его разгульная, веселая жизнь закончилась, на сердце не было ничего, кроме бесконечной усталости и страха. Ночью он боялся сомкнуть глаза, потому что, когда засыпал, ему грезился огромный чёрный волк с налитыми кровью глазами и с самой что ни на есть человеческой улыбкой. В этой улыбке Вольдемар Кириллович с ужасом угадывал самого себя, и ему становилось ещё страшней. Даже когда он просыпался, оскалившаяся волчья морда подолгу стояла перед глазами. А ещё этот одинокий вой, ежевечерне раздающийся за околицей! Вой, совсем не похожий на волчий! Вой, в котором звучала почти человеческая боль! Вольдемару Кирилловичу иногда казалось, что он понимает отдельные слова этой волчьей песни. В эти минуты он хватался за голову и, вскакивая с постели, звал дворню. Ещё чаще, чем волк, в сновидения графа являлась старуха- цыганка. Она тянула к нему свои скрюченные пальцы с острыми кошачьими когтями и без устали твердила: — Людвиг, Людвиг, Людвиг! Вольдемар Кириллович пытался защититься от её слов, затыкал пальцами уши, но выходило ещё хуже. Голос начинал звучать в самом мозгу, заставляя трепетать всё тело. Сегодня ему не спалось. Злость на самого себя, бушевавшая в его душе, не давала покоя. — Провели, провели! — без устали повторял он. — Проклятые цыгане, они заранее всё знали, заранее всё рассчитали и потому взяли расписку. Но разве мог он подумать… Тут граф прервал свои мысли, растревоженный скрипом, раздавшимся за окном. Он откинул одеяло и, резко поднявшись, прислушался. За окном послышался скрип снега, будто кто- то тяжёлый не спеша прохаживался под окнами. Внезапно скрип прекратился и наступила полная тишина. Граф поднял отяжелевшую руку и медленно, будто через силу, перекрестился. Поцеловав нательный крест, он почувствовал, как одеревеневшие до того мышцы наливаются силой. Облегчённо вздохнув граф, расслабленно повалился в кровать и закрыл веки. Скрежет когтей по стеклу, казалось, вспорол его мозг, волю парализовало и в глаза Вольдемару Кирилловичу глянуло сморщенное лицо старца:

— Я Людвиг! — почти пропело лицо, и губы расплылись в улыбке, обнажив длинные волчьи клыки, на которых виднелись багровые сгустки крови. Вольдемар Кириллович попытался сесть, но тело отказалось повиноваться. Он лежал, широко раскрыв глаза и дрожа всем своим существом. В голове зазвучала напеваемая скрипучим голосом песенка:

— Я Людвиг, Людвиг, Людвиг, Я так люблю людей. Я Людвиг, Людвиг, Людвиг, Я вовсе не злодей!

Вольдемар Кириллович до боли закусил нижнюю губу, и песенка исчезла. Вместо неё до его слуха вновь донёсся скрежет звериных когтей, пытающихся процарапать стекло. Дрожь ледяной змейкой пробежала по всему телу. Заткнув уши, он вскочил с кровати и зашагал по комнате. Быстрая ходьба немного привела его в чувство. Зловещий скрежет исчез. Но стоило ему только отнять от ушей руки, как скрежет раздавался вновь. За окном по- прежнему кто- то был, но подойти к окну и заглянуть за штору у графа не было сил. Устав ходить, он, наконец, сообразил, что в доме ему ничего не грозит, нужно лишь избавиться от этого противного скрежетания. Поэтому, подойдя к стоявшему в углу маленькому столику, он вытащил выдвижной ящик, служивший ему аптечкой, быстро скатал из ваты два небольших шарика. Довольно крякнув, он вставил их в уши, и уже почти полностью избавившись от душившего его страха, завалился в постель. Сон пришёл быстро и был сладок, как торт на именинах Григория Константиновича Хвостова- графа и вообще довольно — таки приятного человека.

— Почему бы и мне, — подумал во сне Вольдемар Кириллович, — не устроить приём, а то давненько я не веселился! И стоило ему так подумать, как вот он тебе и праздник, вот тебе и бал, а он ходит меж гостями и выслушивает комплименты по поводу великолепия вечера. Гости- все как на подбор дородные мужчины, а женщины- статные красавицы. Вдруг что- то переменилось. Все гости разом повернулись к нему и затрясшийся граф увидел, что вместо улыбок на их лицах волчьи оскалы. Они тянут к нему свои скрюченные, обезображенные руки: каждому хочется оторвать кусочек от лакомого блюда. При этом нестройный хор голосов, звучащих со всех сторон, продолжает нахваливать хозяина и приём, организованный им. Вольдемар Кириллович пытается отступить к потайной двери, находящейся за его спиной. И это ему удаётся. Он закрывает её, не останавливаясь бежит по тёмному коридору, освещённому лишь призрачным зелёным светом. До заветного выхода из подземелья остаются считанные шаги, когда от стены отделяется полупрозрачная фигура. Она приближается, и Вольдемар Кириллович с ужасом узнаёт в ней своего давно почившего предка. Тот на глазах начинает обрастать темной, густой шерстью, челюсть его выдвигается вперёд, а вместо человеческих зубов появляются огромные тёмные клыки. Щелкнув ими пару раз, Людвиг бросается вперёд. Граф, пытаясь бежать, ударяется о стену и, проснувшись, видит себя лежащим на полу в своей спальне. Скомканное одеяло лежит у его ног, а тело, покрытое крупными мурашками, бьёт нескончаемый озноб.

Маша Растоцкая, взяв графа за руку, закружила его в танце. Прильнув к ней, Вольдемар Кириллович ощутил пряный аромат её разгорячённой кожи, смешанный с дорогими французскими духами. Он втянул воздух обеими ноздрями, пытаясь насладиться этим чарующим запахом, и у него закружилась голова. Казалось, что весь мир встал с ног на голову. Все тревоги последних дней исчезли. Исчезло абсолютно всё! Был только маленький воздушный шарик, внутри которого вращались он и она, она и он. Они кружились, и казалось, танцу не будет конца. Но внезапно музыка смолкла, и старый мир вновь принял свои прежние очертания. Пары стали расходиться и занимать свои места за столами. Вольдемар Кириллович сделал шаг, увлекая за собой Машу, но, почувствовав легкое сопротивление, обернулся и удивленно посмотрел на свою партнёршу. Голубые глаза девушки в жёлтом свете свечей казались темно — синими, и в них светилась бездонная тоска человека, уставшего ждать. Она подняла голову и едва заметно кивнула в сторону дверей, выходящих в сад. Вольдемар Кириллович заметно растерялся и, не зная, что предпринять, застыл. Маша, не дождавшись согласия, кивнула еще раз и с силой потянула руку стоявшего перед ней графа. Вольдемар Кириллович удивленно посмотрел на девушку, поражаясь её настойчивости и, улыбнувшись уголком рта, склонил голову, принимая её предложение. Стараясь не привлекать внимания, он вышел первым и, скрывшись за покрытыми инеем деревьями, принялся не спеша расхаживать взад- вперёд, приминая хрустевший под ногами снег. Яркая луна, поднявшаяся над горизонтом, освещала раскинувшуюся под ней землю. Звезды, затенённые её великолепием, казались бесконечно далекими и тусклыми. Даже млечный путь, обычно белый как пасхальная скатерть, теперь едва- едва угадывался, и, как маленькая блестка, виднелся на небосводе оранжевый брат Земли- Марс.

Маша появилась не так скоро, когда не одевший, а лишь набросивший шубу на плечи Вольдемар Кириллович успел изрядно продрогнуть. Но её появление вмиг прогнало дрожь и приятное тепло радостно затрепетавшего сердца стало расходиться по всему телу.

— Простите, что заставила Вас ждать! — осторожно ступая, тихо произнесла она и, зябко поёжившись, запахнула полы своей шубы. Платка на ней не было, и её светлые волосы заискрились в лучах ночного светила.

"Она великолепна, — подумал граф, делая шаг навстречу и беря её за руки-, и этот свет… он делает её такой, такой…"- он не нашелся, что сказать и лишь молча уставился в её широко распахнутые глаза. Вдруг она как бы ненароком приблизилась к нему, и он почувствовал на лице её теплое прерывистое дыхание. Вольдемар Кириллович отпустил её руки и, обхватив девушку за талию, притянул к себе. Их губы встретились и слились в страстном, долгом поцелуе. Тёплая волна прокатилась по всему телу, заполняя всё его существо. Уже не соображая что он делает, граф просунул правую руку под шубу и с остервенением принялся расстёгивать застёжки на её платье. Её дыхание сделалось ещё более прерывистым, её тело обмякло в его руках, готовое в любой момент по воле ласкающего упасть на холодный снег и забыться. Губы Вольдемара Кирилловича скользнули вниз, к обнажившийся белой шейке. Он уже почти поцеловал её, когда его щека коснулась огрубевшего на морозе меха. Он вздрогнул и отстранился. Вместо девичьего лица на него смотрела безобразная облезлая маска. Слюнявые губы, скрывавшие за собой огромные гнилые зубы тянулись к нему в сладострастном желании. На месте глаз виднелись бездонные провалы, черневшие своей пустотой. Едва не крича, Вольдемар Кириллович попробовал вырваться из душивших его объятий…