Оборванная переписка

У нихъ-то я и познакомился съ Анной.

Я пришелъ къ нимъ, какъ и въ другіе вечера, — пить чай, русскій поповскій чай. Вра Михайловна сказала мн, шутя:

— А мы такъ много наговорили о васъ, что васъ смотрть придутъ сегодня.

Я еще не понялъ, въ чемъ дло, какъ раздался стукъ въ дверь. Чей-то молодой, ясный голосъ спросилъ:

— Можно?

И въ комнату вошла красавица-двушка, высокая, гибкая, съ мягкими движеніями, съ наивными, широко-раскрытыми глазами. Я былъ пораженъ. Она въ своемъ свтломъ плать, въ шляп, засыпанной розами, точно принесла весну въ нашу срую комнату.

— Нюся! Легка на помнн! — сказала одйа изъ хозяекъ. Только что о теб говорили…

И тутъ я ничего не понялъ. Да и она, казалось, не понимала, она изумленно посмотрла на меня, точно не ожидала меня видть, сконфузилась и все время была сдержанна и молчалива.

Она посидла не долго, сказала, что мама не любитъ, когда она отсутствуетъ больше часу, и ушла.

— Бдная двочка! — сказала Софья Михайловна. — Должна быть сидлкой этой malade imaginaire.

Она разсказала мы, что мать Нюси — Анна Васильевна Муравина, тоже помщица вдова, старая ихъ пріятельница. Она вчно больна, постоянно лчится, перезжаетъ изъ курорта въ курортъ въ погон за хорошимъ климатомъ, а дочь должна сидть подл нея и читать ей французскіе романы.

— Еще жалуется на Нюсю, что ее долго въ Ницц держитъ. Сезонъ оконченъ, тоска, ей пора уже хать въ другой курортъ, а дочь хочетъ въ Ницц оставаться.

— Нюся справедливо говоритъ, что Анн Васильевн прежде всего нужно спокойствіе и хорошій воздухъ. Гд-же это лучше, чмъ въ Ницц весной? Ей самой, бдной, не весело теперь здсь, она приноситъ жертву матери, а та не цнитъ…

И мн стало жалко это хрупкое, нжное созданіе, приносящее себя въ жертву эгоистк-старух. Когда я увидалъ ее съ матерью на другой день на Promenade des Anglais — она была уже близка мн, а мать почти ненавистна. Вечеромъ я почему-то ожидалъ ее встртить у Вры Михайловны. Но она не пришла. На другой день я тоже напрасно прождалъ ее; это начало меня злить, утромъ я ходилъ гулять, но не встрчалъ ее.

Наконецъ, она пришла. Я былъ почему-то въ дух, мы болтали, смялись и разстались какъ добрые, старые знакомые. Мн особенно понравилась ея манера стыдливо опускать глаза; и смялась она какъ-то конфузливо и сдержанно. И это мн было очень пріятно.

Она стала приходить къ Вр Михайловн каждый вечеръ, но всегда не надолго, — всегда торопилась къ больной матери. Ея ранніе уходы, въ самый разгаръ бесды, и раздражали, и заставляли желать ея присутствія, и ждать ее на другой вечеръ. И цлый день я ждалъ этого вечера, самъ не отдавая себ отчета, что собственно влечетъ меня къ этой двушк.

Вра Михайловна и ея сестра часто оставляли насъ вдвоемъ, но Анна была всегда конфузлива, сдержанна, и, не смотря на кокетство, точно не замчала меня.

Разъ она пришла необыкновенно оживленная и особенно весело одтая: вся въ красномъ. Ея приходъ точно разбудилъ всхъ насъ, вс заговорили, зашумли, засмялись. (Неужели это только казалось мн? Неужели это во мн самомъ все смялось тогда?) Анна тоже, повидимому, веселилась съ нами. Но вдругъ посмотрла быстрымъ, едва замтнымъ взглядомъ на часы, и стала прощаться. Мы начали ее уговаривать остаться.

— Долгъ выше всего! — строго сказала она.

Я попросилъ позволенія проводить ее. Она также строго и серьезно сказала мн:

— Меня никогда никто не провожаетъ.

Когда она ушла, все померкло кругомъ, не о чемъ стало разговаривать, нечему смяться. Я тоже сейчасъ же ушелъ отъ моихъ милыхъ старушекъ.

Былъ тихій апрльскій вечеръ. Ницца вся дышала душистымъ тепломъ и нгой. Улицы были совершенно пусты. Я пошелъ въ Cimiez, въ горы, и между живыхъ стнъ лиловыхъ глициній мн было особенно уютно и отрадно. Давно я не чувствовалъ себя такимъ молодымъ, бодрымъ, давно уже я такъ не любилъ жизнь. Я думалъ не объ Анн, а о чемъ-то очень хорошемъ, свтломъ, яркомъ… Но все это было переплетено съ ней, съ ея голосомъ, съ ея милымъ, сдержанннымъ смхомъ. И мн хотлось смяться…

И вотъ, точно сейчасъ у меня передъ глазами: одноконная каретка со спущенными на половину сторами. Я невольно взглянулъ въ нее. Въ нижнюю часть окна, незакрытую сторой, были видны дв фигуры: онъ — весь въ сромъ, она — вся въ красномъ. Этотъ красный цвтъ заставилъ меня вздрогнуть. Карета прохала и скрылась изъ виду, а я все стоялъ на мст и смотрлъ. О чемъ я думалъ? Не знаю. Потомъ я тысячу разъ вспоминалъ эти минуты и не могъ возстановить моихъ тогдашнихъ думъ. Я, конечно, и мысли не допускалъ, что Анна Дмитріевна могла хать со спущенными сторами, когда она сидла подл больной матери. Но мн было почему-то непріятно это красное платье. Я промаялся всю ночь и надъ всми моими чувствами преобладало чувство оскорбленія. Я былъ оскорбленъ за чистую и скромную Нюсю. И когда она пришла на другой день къ «нашему чаю», я сказалъ ей:

— А знаете: здсь у какой-то барыни есть точно такое же красное платье, какъ у васъ.

— Ихъ десятки здсь, — спокойно отвтила она. — Теперь это самый модный цвтъ… Надоло уже!

— Такъ вы не носите больше.

Она мило и удивленно улыбнулась, и сказала:

— Если вы хотите — не буду!

Я, конечно, очень скоро забылъ и объ этомъ плать — она больше не надвала его — и о моей встрч въ Cimiez.

Я сталъ бывать у Муравиныхъ, сначала рдко, потомъ все чаще и чаще. Дома Нюся была побойче и самостоятельне. Съ матерью у ней были недобрыя отношенія. Он точно терпть не могли другъ друга. Нсколько разъ я слышалъ, какъ Анна Васильевна говорила дочери:

— Это все милое вліяніе господина Ломачева.

Анна не отвчала на эти слова и только разъ, выведенная изъ себя, сказала:

— Вы знаете, что я не вижусь съ нимъ… Я даже не имю понятія, гд онъ.

И чувствуя, что мн хочется знать, о комъ идетъ рчь — она сказала:

— Это одинъ нашъ знакомый… Уже не молодой… Семейный… Не любитъ его мамочка!

— За что?

Нюся звонко разсмялась и сказала:

— Сама не знаетъ!

Я взглянулъ на Анну Васильевну. Она молчала, крпко сжавъ губы, точно боялась не сдержать себя.

Скоро я увидалъ и самого господина Ломачева. Онъ шелъ съ Нюсей и что-то оживленно говорилъ ей. Она слушала его съ несвойственною ей озабоченностью, и отъ этого казалась старше, чмъ я привыкъ видть ее.

Я шелъ по другой сторон улицы, и они не видли меня. Я такъ обрадовался, что встртилъ Нюсю въ необычный для меня часъ, что, ни о чемъ не думая, перебжалъ улицу, чтобы пожать ея руку. Мн показалось, что она тоже обрадовалась мн, покраснла, смутилась, заговорила о чемъ-то быстро и путано, но скоро овладла собой и спокойно сказала:

— Вы разв незнакомы? Леонидъ Александровичъ Ломачевъ.

Меня она не назвала. Мы посмотрли другъ на друга, едва прикоснувшись къ шляпамъ. Она сказала еще нсколько ничего незначущихъ фразъ, подозвала фіакръ и ухала.

Мы съ Ломачевымъ разошлись въ разныя стороны, не сказавъ другъ другу ни слова. Его красивая сдая голова и изящная фигура въ свтломъ пальто весь день не выходили у меня изъ головы. Впрочемъ, скоро я совсмъ забылъ о немъ. Анна становилась со мной все миле и ласкове, приходила къ намъ въ отель каждый вечеръ, соглашалась иногда здить съ нами за городъ и, вообще, скоро стала совсмъ «своя».