Оборванная переписка
Шрифт:
Въ одну изъ прогулокъ, я простудился, схватилъ лихорадку и слегъ. Три дня я пролежалъ въ жару, и Анна съ ея ласковыми глазами и мягкими манерами и милымъ голосомъ — не выходила у меня изъ головы.
Когда она пришла ко мн,- это было вечеромъ, въ конц третьяго дня, — я не поврилъ своему счастью, что вижу ее, самое, у меня… я не могъ сказать ни одного слова. Она тоже казалась взволнованной, была блдная, заплаканная.
— Анна Дмитріевна! Вамъ тяжело живется? — вырвалось у меня.
Она такъ искренно заплакала, что я самъ не помню, какъ схватилъ ее за об руки,
О чемъ я думалъ тогда? Неужели я могъ предположить, что мой поцлуй утшитъ ее? Не знаю. Врне, что я ни о чемъ не думалъ, а просто мн было больно видть ее несчастной, для меня было счастьемъ взять ее за руки, поцловать ее… Тоже чувство толкнуло меня попросить ее выйдти за меня замужъ. Она согласилась не радостно, но охотно, съ тою же сдержанностью, которая меня такъ привлекала къ ней. Она точно ждала моего предложенія. И я принялъ это, какъ должное. Я не ждалъ отъ нея особенной радости и не думалъ о ней, — моя радость все покрыла собой.
Анна попросила меня «пока» молчать о нашемъ ршеніи. Она съ матерью должна была хать въ Парижъ, и мы условились съ ней, что и я пріду туда вслдъ за ними, и тамъ мы и обвнчаемся. Для меня эти подробности были безразличны, и я, конечно, согласился на все. Но мн было непріятно играть комедію, лгать и обманывать такихъ добрыхъ людей, какъ Вра Михайловна и ея сестра. Он такъ искренно желали этого брака и постоянно оставляли насъ съ Анной вдвоемъ. Нюся настаивала на прежнихъ отношеніяхъ: заходила каждый день, но ненадолго, не дозволяла провожать себя, запретила мн цловать себя…
Въ Париж все пошло иначе. Нюся объявила мн, что Анна Васильевна, посл бурной сцены, согласилась, что Анна уже не малолтняя, и можетъ отвчать за свои поступки сама. До тхъ поръ она держала ее на привязи. Теперь Нюся приходила ко мн, въ отель и оставалась со мной почти весь день; мы завтракали, здили по магазинамъ, что-то закупали, заказывали и только къ обду возвращались къ Анн Васильевн. Она не выказывала ни малйшаго недовольства, напротивъ, была очень ласкова со мной, сочувствовала мн, что не надо никакихъ особыхъ приготовленій, и торопила свадьбу.
У меня тогда умерла бабушка. Но — какъ я вамъ уже писалъ — я весь былъ полонъ собой, своимъ счастьем: ъ, и смерть моей старушки принялъ легко и безсердечно. Анна была возмущена этимъ и объявила, что сейчасъ же посл свадьбы мы подемъ въ Турьи Горы на могилы моихъ родныхъ. Она любила русскую деревню, давно была лишена ея — изъ-за болзни матери, — и не хотла проводить лто нигд, кром моего — нашего имнья.
И это меня несказанно радовало въ ней; моя будущая, семейная жизнь рисовалась мн еще полне и счастливе.
Свадьбу мы ршили сдлать совсмъ скромную. У Мурановыхъ не мало знакомыхъ въ Париж, но Анн не хотлось приглашать ихъ. Я вполн сочувствовалъ ей. Но необходимо было позвать достаточное количество свидтелей. Мы стали перебирать знакомыхъ.
— Я, кажется, встртилъ вчера Ломачева… Онъ въ Париж? — спросилъ я.
Анна отвтила совершенно спокойно:
— Очень можетъ быть… Его жена каждую весну здсь туалеты заказываетъ.
Анна Васильевна закашлялась,
захрипла и вышла изъ комнаты. Въ дверяхъ она сказала:— Нюся! Приди ко мн!
Анна, не торопясь, сложила модные журналы, лежавшіе передъ ней, и пошла въ комнату матери.
О чемъ он говорили тамъ — не знаю. Да я и не придалъ никакого значенія этому, зная, какъ Нюс много пришлось уже вынести отъ характера матери. Я только радовался, что всему этому я скоро положу конецъ, освобожу Анну отъ мученій. Но меня испугалъ ея взволнованный видъ, когда она, выйдя отъ матери, спросила меня:
— Слышали?
Я не усплъ еще отвтить, какъ она опять спросила:
— Слышали? Вдь совсмъ съ ума сошла!
— Я ничего не слышалъ… Что случилось?
Анна нервно разсмялась и сказала:
— Не стоитъ повторять! Глупости… Подемте лучше за моими фотографіями, сегодня он готовы…
— А какъ же насчетъ шаферовъ? Мы не ршили…
— Успемъ! Не хочется дома сидть… Разозлила меня она!
И Анна кивнула въ сторону матери. Меня это покоробило.
Анна была плохо воспитана; винить ее за, это, конечно, нельзя было, но я тутъ же ршилъ заняться ея воспитаніемъ…
Послднюю недлю передъ свадьбой мы видлись мало. Анна пропадала цлыми днями у портнихъ и въ магазинахъ, я терпливо выжидалъ…
Былъ конецъ іюня, когда мы пріхали сюда, въ родное гнздо. Поля уже зазолотились рожью, снокосъ шелъ весело и дружно, воздухъ былъ до опьяненія напоенъ запахомъ свжаго сна, цвтущей ржи, тучнаго лса. Деревня встртила насъ въ полномъ расцвт своей русской красоты. Я былъ счастливъ, какъ ребенокъ, когда опять увидалъ Волгу, обрывъ къ ней, нашъ садъ, наши Турьи Горы! И какъ радостно ввелъ я мою красавицу жену въ, этотъ домъ — гд я теперь пишу вамъ одинокій — эти грустныя строки.
Здсь и произошло то, что кошмаромъ давитъ меня и будетъ давить всю жизнь…
Не могъ дописать вчера, забыл вс слова, вс подходящія выраженія. Я думалъ, что рана уже совсмъ зарубцевалась… Нтъ, все еще больно дотрагиваться…
Какъ прошли эти полтора мсяца посл свадьбы — я не ясно помню. Поцлуи, поздки, прогулки по Волг, опять поцлуи… Жена иногда скучала; я видлъ это и объяснялъ тмъ, что все для нея ново и она еще не привыкла къ моимъ ласкамъ, и врилъ, что ея тоска скоро пройдетъ. Я не придавалъ ей никакого значенія, какъ вообще не придавалъ значенія ничему, кром того, что наполняло меня самого: счастье любви, радость обладанія красавицей-женщиной, утонченно-изящной и загадочной…
Разъ (я какъ сейчасъ чувствую теплый августовскій втерокъ) мы сидли съ Анной — какъ всегда посл обда — на скамейк, надъ Волгой, которая течетъ подъ самымъ садомъ. Она глядла, по обыкновенію, куда-то вдаль, а я говорилъ ей о моихъ замыслахъ, о будущей работ, декламировалъ ей Некрасова (изъ котораго она только и признавала, что Волга — «рка рабства и тоски»), чуть не плъ отъ довольства. Я и не замтилъ, какъ подали «почту». Жена взяла газеты и письма и стала читать одно изъ нихъ. Я случайно взглянулъ на нее: она была необычайно блдна и взволнована.