Александр Туринцев. Обрывистой тропой: Стихотворения

«Потише, милая…»

Потише, милая Спокойнее, не надо торопиться и ножками перебирать. Ты шею, свитую в изгибе непокорном, не силься выпрямлять. Я повод не отдам и шенкелями властно тебя не обниму. Пойми, Жизель, пойми, мы отступаем Куда? Да в никуда. Во тьму. Бои закончились. Мы проиграли, Разбиты, раз и навсегда. Россия позади, а впереди страна чужая… Опять шалишь, Жизель. Нет, никогда! Я уношу ее с собой… Пусть это вздор. Давно уж нет моей России, Но без нее — как жить всему наперекор?.. Поможет Бог — Мессия. 1921

«Воздай им, Господи, воздай сторицею…»

Воздай им, Господи, воздай сторицею За все содеянное зло… Во дни страстей Твоих, над плащаницею, Склонив усталое чело, Я воззову с мольбой к Тебе, Спасителю, К Тебе, прощающему всех: — Не будь вины их тяжкой — Искупителем, Не отпускай им смертный грех! За слезы детские, — кресты на кладбище, И в муках распятый мой край, За опустелые поля и пастбища Судом жестоким — покарай… 1922

«Как часто мы умели умирать…»

Как часто мы умели умирать. Как жить тогда казалось просто: К ночи вались на грязную кровать, А поутру поход — штурм моста. Теперь не то. Теперь всё сложно: Когда приказа не трубит трубач. И всё кругом так ненадёжно… Кого атаковать? Не знаю… Плачь! В уме бессмыслица-зараза. Тревожит жизни мышья беготня. Куда идти? Как без приказа? Найдется ли смысл жизни для меня? <1922>

В усадьбе

Ксане К.

I. «Жмутся к ограде опавшие листья…»

Жмутся к ограде опавшие листья, Гонит их ветер и кружит волчком; Тихо качаются длинные кисти Стройных берез, окружающих дом. Шепчут березы о чем-то тоскливом, В урнах террасы увяли цветы… Черные вороны криком унылым Мне навевают о прошлом мечты.

II. «Ветер воет, играя листвою…»

Ветер воет, играя листвою, И срывает концертный плакат. Вы забыли проститься со мною, Даже бросить ут омленный взгляд. В Вашей комнате всё так тоскливо, Всё о Вас навевает мечты. Так печальны и так молчаливы Позабытые Вами цветы… И кружит по аллеям безлюдным Ветер осени желтый наряд, Точно в пляске кошмарной, безумной Исполняет предсмертный обряд. Всё ушло в беспредельные дали, Всё умолкло, забыто, молчит; Лишь поет ветер песни печали Да опавшей листвою шуршит… Ветер воет, играя листвою, И кружит в мгле осеннего дня. Вы забыли проститься со мною, Даже… даже взглянуть на меня… 1923, Брест-Литовск

Забытые

Памяти павших под Сморгонью

Дали зовущие, дали манящие. Мертвое поле, окопами взрытое. Вороны, с криком куда-то летящие. Там, у дороги, орудье подбитое… Небо, свинцовыми тучами скрытое, Холмы могил и венки почерневшие, С хвои зеленой венки кем-то свитые, Плачут березы, над ними поникшие… Грустные, белые, позднее-осенние, Низко склонившись, цветы запоздалые Шепчут забытым могилам — «Прости!..» Дали зовущие, дали манящие, Ветры холодные, жутко шумящие — «Боже, прости их, прости…» <1923>

Философия истории

Играли в парке деточки. Кто в серсо, кто просто в песочек, А кто в войну. Начертили на дорожке клеточки — Длинные и покороче. Эй, прыгай, кто хочет, — Через одну. Такие ребятки милые. Есть серьезные и шаловливые. Из-за песочка ссорятся, плачут. Кончили войну — играют иначе… Апрель 1923

«К колодцу — задыхаясь… — пуст!..»

К колодцу — задыхаясь… — пуст! Всей нежностью к тебе — уйди… И, пальцы стиснув крепко, в хруст, Сдавить, и — навзничь — стон в груди. От слабости твоей я — щит. О, если бы, плотину разломав, И камнем из пращи — Стремглав — Упасть жестокой хищной птицей К рукам тем, песням лебединым, И с хриплым клекотом орлиным В коленях трепетных зарыться. Для победителя исход смертелен поединка. Любимая, освободи! Щит — скоро пополам! Тупым ножом по воплю струн сурдинка, Хлыст по измученным глазам… — А в сумерках рубец раскрытых уст… Молчу. Лишь крепко, крепко — руки — В хруст! Май 1923

Разлучная

Броском — от неостывших ласк — к разлуке Последний стиснуть в горле крик, С плеч оторвать вцепившиеся руки И в прошлое швырнуть все сразу, вмиг. В глаза поцеловав, как мертвую, Как материнский перед казнью крест, Без слов покинуть распростертую Навек единственную из невест… Сквозь серые года ненужные Обрывистой тропой сыпучей К необрученной моей суженой Тянулся медленно по кручам. Ей обреченный — знал заранее: Нам не любить — друг друга ранить; Ей не взлететь, подбитой горлице. Мне одному стареть и горбиться. На раны — соль, — Крепчает боль. Так легче. — Брось! Так надо: — Врозь. По вольной по дороге Пойду, посвистывая: Прочь из моей берлоги, Тоска неистовая! Эй, ты там, непутевый, Садись-ка рядышком. Скуля, приполз я снова К веселеньким ребятушкам. Да не смотри так — князем, Не хорохорься, Не то сгребу и — наземь — — Со мной не ссорься. В разгул пойду я с вами — — Пей, купленная. Чтоб захлестнула память Дни сгубленные. Не можешь шире размахнуться — — Хнычь жалостно впросонках. Эх, плоская душонка И мелкая, как блюдце. В аллею скройся липовую. Грусти и помни, Да забирайся, всхлипывая, В местечко поукромней. Как скучно с вами, тошно мне… Через пожары б, вихрем — в сечу, Всех принимающих навстречу; С конем — в одно, напружив жилы, — Бурли, отвага хмельная, Чтоб острая, свирельная Мне мозг мой просверлила… Не убежать уж никуда мне, Хватиться б головой об камни — — Лежать распластанному — ниц Под опахалами ресниц. Июль 1923

«Не отпускает даже в логове…»

Не отпускает даже в логове. Измаяла. Недужится тревогою Душа — больная лань. Жизнь мою кнутом подхлестывает, Жизнь непрочную, берестовую… Или один на острой мысли сталь иди — — Не выдержишь — погонит на люди. Так день за днем протискиваюсь туго. Ползком да помаленьку. С ступеньки на ступеньку. — Не отстает подруга. Ластится, как девица, По сердцу расстелется И ну нашептывать: Напрасны хлопоты твои, Никуда уж без меня, Никогда уж не унять. Станешь милую обнимать, Опостылит вдруг. Проберусь и на кровать, — — Не меняй подруг. А откуда я, почему с тобой — — Не дознаешься, не выпытывай. Коль захочешь, мой родной, Поведу тебя я в бой — Забубенную сложить под копытами. И на виселицу — вместе до помоста, Как верная жена, хоть без венца. Не развяжешься со мною, милый, просто, — Ты и в смерти не найдешь конца. Август 1923

«С недавних пор мне чудится всё чаще…»

С недавних пор мне чудится всё чаще: В обыкновенный трезвый день Над городом чужим, как шмель гудящим, Тревожная встает вдруг тень. — То над людской беспечной кучей Уже неотвратимый случай Заносит властные крыла. И, бросив исподлобья взгляд колючий На ваше сытое благополучье, На ваши вздорные дела, — Не понимаю, как — слепые совы — Подъятого не видите бича; Непрочные над ним застонут кровы, И будете вы биться и кричать. И будет час. И ночи будут лунны, Когда неведомые хлынут гунны Неистовой голодною ордой. Не преградить их буйного прилива. И сметенным селам, тучным нивам, Пройдя прожорливою саранчой, Оставят за собой лишь пепелища. Огню, мечу довольно будет пищи. Развеют и сожгут столетний потный труд И в петле огненной ваш город захлестнут. Ворвутся в улицы, в дома и храмы ринут. — О, как заплатите за сытость и покой! Забыв свой жалкий скарб и пышные перины, Вы стадом броситесь по гулкой мостовой. В размах пойдет раскачка с городского рынка, Накатится горой под крик и хриплый вой Всеевропейская последняя Ходынка. Сентябрь 1923