Очень личная книга
Шрифт:
Тетя Лиза вышла замуж за авиационного техника Александра Васильевича Бугрова, успешно закончившего Горьковское авиационное училище, и уехала в годы войны с ним сначала в Омск, а затем в Новосибирск. Потом они перебрались в Юрьевец. Рядом с домом родителей жены Бугров построил своими руками дом-пятистенку, а затем с семьей переехал в Горький. Александр Васильевич нашел работу на Горьковском авиазаводе и в очередной раз построил добротный дом для своей семьи (у них родились две дочери, Елена и Татьяна, и сын, Евгений) в пригороде Горького. Руки у него были золотые, и я помню, какой замечательный паркетный пол он выложил в новом доме.
Тетя Галя, будучи молодой девушкой, приехала к нам в Горький и устроилась шофером в гараж Горисполкома. Папа помог ей найти эту работу, но после этого он стал постоянно призывать юную шоферицу учиться дальше, приобретать более солидную работу, расти и совершенствоваться. Насколько я знаю, тетя Галя сначала просто зверела от папиных нравоучений и понуканий, но все-таки своего он добился. Она закончила заочно среднюю школу, после чего папа сумел уговорить начальство Института иностранных языков принять его родственницу в качестве студентки.
Младшая сестра мамы, Маргарита, у которой мама была крестной матерью, напротив, была ревностной сторонницей семейного очага и семейных ценностей. Она была младшей в семье Кузнецовых и всеобщей любимицей. Когда я вспоминаю её, я слышу в ушах раскатистый смех тети Риты, её бесконечные розыгрыши близких и шутки. Она была, что называется, искрящимся и добрейшим существом. Прадедушка, Иван Андреевич Волков, души в ней не чаял и баловал свою младшую внучку, как только мог. Об этом все мои тетки и дядя Толя часто вспоминали и, глядя на нее, всегда приговаривали:
– Ну, Ритуля, ведь ты с юных лет была дедушке любезнее всех нас вместе взятых.
Он позволял ей такое, чего никому бы не спустил. Мама несколько раз вспоминала, что он потакал любым её проказам, что ей ничего не стоило отобрать у дедушки любые вещи, даже те, какими он очень дорожил, например, табакерку, без которой его жизнь представить себе было невозможно. На кухне в их доме – главном месте, где вся семья проводила больше всего времени, в углу у печки был прикреплен рукомойник, а под ним высокое ведро, в которое также сливали и помои.
– Ритонька! – обращался к ней ласково дедушка. – Ты смотри у меня, не брось табакерочку-то в ведерко.
Табакерка тут же, конечно, оказывалась выброшенной баловницей именно в помойное ведро.
– Ах ты, стерьва такая, подугорная, дерёть тя коза, – начинал ругаться дед, хотя все видели, как он счастлив играть таким образом с любимицей (кстати, ругательство «подугорная» происходило от положения дома: он располагался наверху Пятницкой горы, которую в годы моего детства называли Горой имени 25-летия Октября, те же, кто жил внизу, был классом ниже, это были «подугорные»).
Ритонька (как мы все её звали) после освобождения из Кине-шемской тюрьмы (пробыла она в заключении почти полгода) работала по специальности в хозяйстве при Юрьевецком пивзаводе.
В нее влюбился высокий красавец с прямо противоположным характером – малоразговорчивый Юрий Михайлович Меньков, механик Юрьевецкого порта. Они составили замечательную пару. Ритуля превращала жизнь в праздник, Юра млел от любви к жене, всегда улыбался и отделывался малосложными репликами. Он был удивительно приятным, родственным и теплым человеком. Двое их детей – Лида и Миша – продолжают их род.
Детство и юность папы
Итак, после смерти родителей мой будущий отец в одиннадцатилетнем возрасте оказался в семье его дяди. Но жизнь там показалась мальчику невыносимой, а характер был, видимо, очень свободолюбивым, и папа вскоре ушел из приемной семьи и стал жить независимо. К этому времени он успел закончить четырехклассное городское училище (в одной из автобиографий папа написал, что вначале его отдали в еврейскую школу при синагоге, но учить иврит он не захотел, после чего и был принят в городское училище).
Н. И. Сойфер между 1922–1928 гг.
Как писал папа в своей автобиографии: «Одиннадцати лет я начал вести самостоятельную жизнь». Он устроился учеником в матрасную мастерскую Бориса Сумятского в Мариуполе. Вот отрывок из автобиографии папы, написанной им в 1931 г.
/У Б. Сумяцкого/ я учился 3 года и вследствие тяжелых условий ученичества и эксплоатации в 1913 г. перешел в механический завод Бердникова по выработке ручек и петель для дверей… Здесь мне пришлось впервые испытать самостоятельную жизнь, ввиду того, что по сравнению с ученичеством у Сумяцкого, где я находился на полном содержании, у Бердникова мне была предоставлена лишь квартира, остальная жизнь зависела от той выработки, которую я производил на станке, а оплата была введена поштучно и была слишком низкой. Несмотря на то, что я работал по 14 час. и больше, получаемого заработка мне хватало на пищу, а об одежде и думать было нечего. Кроме того, за всякую порчу на станке (выпускаемый брак) с меня удерживали. Дошло до того, что мне почти ничего не оставалось, ив 1914 г. я перешел в кроваточное отделение однофамильца Сойфера, у которого работал до 1916 г., приобретя квалификацию кроваточного подмастерья. Приходящими заказчиками в большинстве были железнодорожники Мариупольского узла. С одним из них, Сологубом Семеном Емельяновичем, я был хорошо знаком, и он, сочувствуя мне, предложил уехать на станцию Юзово [3] , куда он получил назначение – заведование кондукторскими бригадами Мариупольского резерва. Жена его, Матрена, для кондукторов держала государственную столовую, и питанием я был обеспечен.
До моего призыва на военную службу Сологуб принимал близкое участие своим воспитанием и влиянием на меня. Вскоре после переезда я стал ездить в поселок Юзовку, где познакомился с газетчиками и стал продавать газеты по рудникам от Юзовской Донецкой коммерческой трудовой артели. Юзовские подпольщики давали мне подпольную литературу для распространения на рудниках, в числе их помню газету «Звезда», орган РСДРП. Донецкая артель свою деятельность прекратила, а к частным контрагентам мне итти не хотелось, так как они наживали очень
много, и главное – то, что оставалось непроданным, ложилось на шею. По совету Сем. Ем. Сологуба и с материальной помощью отдельных работников ж.д. агентства на ст. Юзово, минуя указанных выше монополистов, я стал непосредственно получать от издательств газеты и журналы, которые распространял в ближайшие ж. д. рудники: Смольяниновская проходка и французская компания в 4-х верстах от ст. Рудченково и Мандрикино. Проезд по ж. д. был мне бесплатный, т. к. все кондукторские бригады меня знали и только брали читать газеты, которые после прочтения я продавал. В числе выписываемых были харьковские журналы «Жало» и «Свет правды» [как сказано в Большой Советской Энциклопедии, 3 изд. в статье «СССР», подраздел «Печать», оба издания были большевистскими – В.С.]. В последнем я стал сотрудничать и писать о железнодорожных безобразиях и Юзовских попах. Факты я знал, а всю обработку материала помогал мне завершить Сологуб. Весь материал был помещен в журнале «Свет правды», но меня за продажу газет и журналов стал преследовать жандарм ст. Юзово – Скиба. Возможно, это было вызвано тем, что я поместил материал о смотрителе здания ст. Юзово. В это время стала выпускаться местная Юзовская рабочая либеральная газета «Донецкая мысль», и меня редакция, в которой были Каменский и Дмитренко, оставили заведовать экспедицией, в которой я находился до призыва на военную службу.3
Поселок был назван Юзово по имени английского концессионера-ин-женера Джона Юза, John Hughes, который приобрел его у князя Кочубея. Железнодорожную станцию вблизи этого места стали называть Юзовкой, в 1923 г. несколько месяцев Юзовка существовала под именем город Троцк (назван по фамилии одного из вождей революции Л.Троцкого), в 1924 г. была переименована в город Сталино, а в 1961 г. – в Донецк.
В одном из «Личных листков по учету кадров», составленном в 1947 г. и сохранившемся в бумагах папы, я нашел такой ответ на вопрос анкеты «Участвовал ли в партизанском движении и подпольной работе»:
По заданию подпольщиков, работавших на Юзовской электростанции, в 1914–1916 распространял большевистские газеты в Юзовских и Рутченковских рудниках.
Именно тогда он принял партийный псевдоним Николай, и это имя закрепилось за ним на всю жизнь.
Постепенно папа всё глубже втягивался в орбиту интересов большевиков. Самообразованием он стал пополнять свои знания, хотя, конечно, это были отрывочные сведения «отовсюду». Бойкий на язык, научившийся в беспризорном детстве постоять за себя, он много читал и научился убедительно и ярко говорить. Он стал большевистским агитатором, выступал на митингах и подпольных сходках и учился «классовой борьбе» (в заполненной 13 февраля 1922 г. анкете «Всероссийской переписи членов Российской Коммунистической Партии Большевиков» указано, что таких выступлений было пятнадцать). С сентября 1916 по январь 1917 г. он работал заведующим экспедицией газеты «Донецкая мысль» (как утверждают сегодняшние украинские историки, она была органом меньшевиков).
Годы службы папы в Царской и Красной армиях
В январе 1917 г. папу призвали в Царскую армию и отправили служить в 56-й запасный пехотный полк в Москве. Буквально через три недели за агитацию среди солдат 10-й роты он был посажен в Покровскую гауптвахту на 30 суток с выдачей горячей пищи через день. Освободила его от заключения Февральская революция, и, как он пишет, «с освободившими нас рабочими и студентами принимал участие в освобождении политических заключенных из Бутырской и Таганской тюрем», а затем был назначен уполномоченным по гостинице «Метрополь» и Художественному театру. В конце марта 1917 г. вместе с рядовым Субботиным и прапорщиком Новицким он был избран членом ротного, а затем и полкового комитетов солдатских депутатов в Москве. В марте 1917 г. с маршевыми ротами его направлили на Рижский фронт (в 14-й особый пехотный полк 12-й армии), там также он был избран в солдатский полковой комитет и оформил свое фактическое членство в партии «РСДРП-болыпевики», стал одним из функционеров большевистской организации в армейских частях этого региона, подстрекал солдат на восстание против правительства Керенского, «в результате чего полк отказался выполнять приказ Керенского о майском наступлении» (автобиография 1949 г.). В более ранней автобиографии (1931 г.) он писал, что «14-й особый пехотный полк находился на линии Штокмансгоф – Рига» (сейчас город Штокмансгоф в Латвии называется Плявиняс). Ближе к лету 1917 г. их часть была перемещена на передовую под Петроградом, и там он был ранен, короткое время лечился, а затем быстро вернулся в строй. После большевистского переворота в октябре того же года (через неделю после него) оказался в Москве, где был переведен в верные большевикам военные части, начавшие мятеж в городе. Папа рассказывал мне о том, что не упоминалось в официальной истории советского государства, в частности, говорил, как они навели тяжелые орудия на московский Кремль и начали его расстреливать. По его словам, только такими методами удалось быстро подавить сопротивление правительственных войск и захватить власть в Москве.
В декабре 1917 г. его направили служить в действующую армию на Смоленское направление (еще продолжалась Первая мировая война), там его контузило, он пролечился месяц в военном госпитале в Смоленске, в феврале 1918 г. был демобилизован из старой армии и уехал на родину в Мариуполь, а 21 июня 1919 г. вступил добровольцем в 1-ю Конную армию, где быстро продвинулся по службе (до заведующего литературно-экспедиционным отделением Реввоенсовета Западного фронта). Он участвовал в боях под Киевом, и был снова ранен под Броварами в августе 1919 г. (он тогда состоял в рядах 1-го Киевского сводного полка), быстро вернулся в строй, а затем был переброшен под Петроград и там в бою против Юденича на ст. Волосово ранен еще раз. В 1921 г. в течение девяти месяцев он был слушателем «Курсов красного права» (они назывались также партшколой), которые успешно окончил и получил соответствующее удостоверение на право работы в судебных органах РККА.