Один
Шрифт:
– Уроды! – Не сдержавшись, я пнул комод, расшвырял ногами постель на полу.
Почему-то я был уверен, что больше никогда не увижу эту троицу, не узнаю, кто они такие. Их исчезновение теперь представлялось мне логичным – появившиеся внезапно так же неожиданно исчезли. Вот и гадай, что это было, – то ли приступ безумия, ставший следствием моего многолетнего одиночества, то ли меня действительно навестили гости, кем бы там они ни были.
Нина, Вася и Степан – кто вы такие? Этот вопрос мучает меня и сейчас – особенно сейчас! – ведь я успел убедиться, что они вполне реальны, материальны и способны вмешиваться в мою жизнь.
У меня есть кое-какие
Определенно, еще одна фантастическая деталь общей картине повредить не может.
Позволю себе еще одно маленькое отступление.
События, о которых я собираюсь рассказывать дальше, произошли совсем недавно. Я помню все в деталях, отчетливо и ярко. И если в первых частях повествования я мог позволить себе какую-то толику вымысла, то все изложенное далее будет правдиво на сто процентов…
Итак: рано утром я вошел в горницу и обнаружил, что мои гости исчезли. Уже к полудню я примирился к этим фактом настолько, что смог спокойно заняться обычными делами на дворе, в поле и в лесу.
Мое одинокое выживание, наверное, покажется скучным. В книжках, которые так любил Димка, все было иначе: герои, раздобыв горы оружия, оборудования и провизии, отражали нападения жутких чудовищ и опасных банд; люди катались на подготовленных внедорожниках, за ресурсы велись настоящие войны, благородные разбойники спасали своих (и чужих) женщин и строили новый, не очень-то дружелюбный, но почему-то притягательный для читателей мир.
А у меня все получилось неправильно, как-то совсем не по-книжному. С бандитами я не воевал, в чудищ стрелял редко, хитроумных ловушек вокруг своего жилища не городил, далеко старался не выбираться, автомобилей избегал. И с женщинами у меня как-то… не очень клеилось… Мои войны – это битвы за урожай. Мои ресурсы – семена и домашние животные. Хороший плотницкий набор инструментов для меня ценнее экипировки пехотинца. Я не ищу складов с консервами, так как давно научился производить еду в достаточном количестве. Мне не нужны ни бензин, ни солярка. Для меня самая захудалая коза ценнее какого-нибудь «Тигра» с годовым запасом топлива…
Вот козами я в тот день и занялся – отвел их на лужок, вычистил стойла, нарубил веников на зиму, повесил сушиться на чердаке. Потом сходил на дальний пруд, где у меня уже пятый день стояли непроверенные верши. Улов оказался скромным: десяток карасиков в палец величиной и пара рыбешек покрупнее – в ладонь. Но я не расстроился: мелочь я выпустил в бак, чтобы потом использовать ее в качестве живцов – с десяти поставленных на ночь жерлиц я снимал три-четыре щуки. А больше мне не нужно: пойманная рыба долго не хранилась, да я и не видел смысла в ее хранении – мне было проще брать рыбу живой из реки.
Вечером я полез на крышу двора чинить маленький роторный ветрогенератор, обеспечивающий курятник электрическим светом. Справился быстро, через час взялся за новое дело – начал из дубового чурбачка резать новый бак для маслобойки, но почти сразу вспомнил, что надо подлатать теплоизоляцию в погребе-леднике, а то до осени мой подземный холодильник может и не дотянуть – разморозится как раз перед началом заготовок…
Надеюсь, мне удалось в этих трех куцых абзацах показать, какой стала моя жизнь в деревне. И теперь я могу перейти к самому
главному в своем долгом рассказе.Итак…
Когда стемнело, я спустился к Кате, хотя в тот день по графику у нас ничего не должно было быть. Почему-то она вела себя очень спокойно, и мне даже не пришлось ее связывать.
А ночью вернулись Нина, Вася и Степан.
И я их убил.
Мне не сразу удалось выяснить, как проникли они в дом. Сначала я думал, что они влезли на двор через худую крышу и сумели чем-то подцепить накидной крючок на рассохшейся задней двери. Я допускал также, что они вошли в избу обычным способом – через крыльцо – ведь у них было достаточно времени, чтобы ознакомиться с устройством всех моих запоров и придумать способ открывать их снаружи.
Но все оказалось куда проще.
Они влезли в дом через окно горницы, бесшумно выставив раму вместе со ставнями. Они подготовили этот путь загодя. Я убедился в этом, осмотрев окно, – оно едва держалось в проеме, хотя внешне выглядело нормально – обычно.
– Вот черти! – пробормотал я, думая о собаках, на которых давно привык рассчитывать и которые так меня подвели в этот раз: не тявкнули, не взвизгнули. Если и шумели, то не больше обычного.
Ничто не помешало моим гостям влезть в дом, где я, уработавшись за день, дрых без задних ног в неразобранной койке, полагаясь на крепость запоров и чутье псов.
Я видел сон: Нина, Вася и Степан склонились надо мной и что-то делали, медленно и плавно двигая руками, – они словно собирали что-то с моей головы. Их лица были подсвечены – голубоватый свет сочился изнутри, из-под кожи. Это было очень красиво. Мне чудилась музыка, тихая, нежная и расслабляющая. Перед глазами все плыло. Было хорошо, уютно. Я не мог пошевелиться – просто не хотел.
– Спи, Брюс, – сказала Нина. Ее светящееся, похожее на маску лицо расплывалось. В руке у нее поблескивала какая-то штуковина, напоминающая штангенциркуль.
Я послушно закрыл глаза, но заснул не сразу. Какое-то время я еще чувствовал сладковатый аромат, витающий в воздухе, ощущал приятное показывание на лбу и висках. Потом мне показалось, что меня переворачивают. Я полетел куда-то, начал падать – меня кружило, всюду была бархатистая тьма и колючие звезды.
И вдруг все исчезло – кончилось…
Очнулся я внезапно – оттого, что кот Мурзик вспрыгнул мне на грудь и, басовито мурлыкая, принялся вылизывать мое лицо шершавым языком. При этом он еще мял меня лапами, довольно ощутимо цепляя когтями кожу, – была у него такая дурацкая привычка. Я хотел его стряхнуть, но едва смог шевельнуть ладонью. Голова закружилась, меня затошнило, будто я был пьян, – в нашей общажной тусовке такое состояние называлось «вертолетом». Мурзик не отставал – драл мне щеки своим колючим языком, запускал в мое тело кривые когти. А я вдруг вспомнил свой странный сон.
В комнате было темно, только на стене, подсвечивая циферблат ходиков, чуть теплилась лампочка ночника, запитанного от вольтового столба. Обе стрелки часов показывали на цифру три – самое глухое время.
Я смог согнать Мурзика, только когда большая стрелка подвинулась к шести. В голове чуть прояснилось, но чувствовал я себя отвратительно и при этом не понимал, что со мной происходит.
Я сполз с постели.
На холодном полу мне стало чуть лучше, задышалось легче. Стрелка подвинулась к цифре «восемь», когда я увидел пятна крови на своей одежде. Кровь была и на постели – это я заметил, сумев подняться на колени.