Одиннадцатый

Газета «Внутреннiя извстiя», август 1911 года.

***

Дмитрий Григорьевич Богров чувствовал себя древнерусским былинным витязем. Он был на распутье. Правда, без коня – мог смело идти направо; и без жены – то есть дорога налево тоже ничем особенным не грозила. Но уже ни к левым, ни тем более к правым душа его не лежала. Оставалось двигаться по прямой, но этот путь всерьёз сулил потерю молодой головы.

А ведь только-только всё начало налаживаться: блистательный Петербург, казавшийся волшебной сказкой и после беспокойного Мюнхена, и тем более после патриархального родного Киева; перспективная служба, не очень обременительная, но сулящая надёжное будущее; оставшиеся в прошлом и господа анархисты, и те, кто их ловит.

Но столицу пришлось спешно покинуть из-за вновь возникшего интереса Охранного отделения (несомненно тут не обошлось без вмешательства бывших «коллег» Богрова из киевской политической полиции), и несколько месяцев молодой человек был вынужден «поправлять здоровье» в приятной, но очень уж тихой зимней Ницце. Петербург был теперь закрыт для Дмитрия Григорьевича, а на Ниццу в вот-вот готовящемся начаться сезоне катастрофически не хватало средств. Вследствие чего весной 1911 года помощник присяжного поверенного Д. Г. Богров вернулся в отеческий дом на Бибиковском⁵ бульваре в Киеве, решив, что давний знакомый, киевский жандармский подполковник Кулябко, предпочтительнее абсолютно неизвестного петербургского полковника фон Коттена – с Николаем Николаевичем оставался шанс всё-таки полюбовно договориться.

Тут стоит немного объясниться, осветив некоторые факты из жизни господина Богрова. Дмитрий Григорьевич, а в ту пору просто Митя, родился в весьма обеспеченной семье киевского присяжного поверенного в 1887 году. Помимо успешной адвокатской практики отец Митеньки являлся к тому же домовладельцем, а дед и вовсе добился довольно заметных успехов на писательском поприще. Потому детство и отрочество Дмитрия было вполне безоблачным, а будущность его представлялась весьма прозрачной и легко прогнозируемой. Окончив Первую – лучшую в Киеве – гимназию, в 1905 году он легко поступил на юридический факультет Киевского университета, а когда в сентябре университет закрыли, папенька направил будущего юриста на учёбу в Мюнхен.

Надо ли разъяснять, что в то неспокойное время в баварских бройхаусах собиралось огромное количество российских подданных, не отличавшихся любовью к отеческому престолу? Воздух свободы и витавший в нём бунтарский дух закружили молодую студенческую голову, втянули в бурлящий котёл революционного варева с невероятным количеством ингредиентов. От одного многообразия партийных названий захватывало дыхание: анархисты, социалисты-революционеры, социал-демократы, кадеты, октябристы, монархисты, какие-то совершенно не произносимые вывески, скрывавшие под собой этнические организации, стремящиеся то ли к государственности, то ли к пошлому разбою.

Вернувшись через год в Киев глубоко влюблённым в революционные идеи, девятнадцатилетний Дмитрий нашёл родной город в таком же кипящем состоянии и, недолго сомневаясь, примкнул к группе анархистов-коммунистов.

Однако глубокая влюблённость в глубокую же любовь так и не переросла. Товарищи по группе на партийных собраниях больше обсуждали не идеалы французской революции, а планы экспроприаций. И ладно бы изъятые средства направлялись на искоренение социального неравенства. Увы – господа анархисты ограничивались выравниванием собственного материального положения и пополнением арсеналов для будущих эксов⁶. Революция показала молодому Богрову свою малоприятную сторону, оставив романтизм хождения в народ и покушений на царёвых слуг другим, более дисциплинированным партиям. Вместо оваций Веры Засулич⁷ явственно стал слышен приближающийся звон кандальных цепей, а вместо громких политических процессов – будничность уголовных статей.

Душевные метания на какое-то время даже привели юного искателя под крыло киевской полиции – той её части, что отвечала за внутреннюю безопасность Империи и презрительно именовалась у передовой молодёжи «охранкой» – сделав его на какое-то время «господином Аленским». Подполковник Кулябко, начальник киевского Охранного отделения, был с молодым человеком очень ласков, сочувственно кивал на его речи, принимал его даже дома, подолгу проникновенно говорил о России, о долге перед отечеством, но – на полицейском поприще разочарование постигло новоиспеченного сексота ещё быстрее, нежели на анархическом. Очень скоро стало ясно, что все елейные речи обходительного Николая Николаевича имеют под собой весьма конкретную цель, в основе своей мало отличающуюся от побуждений бывших соратников – подполковника пуще безопасности династии и спокойствия обывателей волновали благодарности, награды и продвижение по службе, несущее за собой и улучшение его благосостояния. Потому и последовало письмо с прошением о прекращении всяких сношений с полицией и фактическое бегство в Санкт-Петербург. Ну а дальнейшие приключения уже описывались выше.

Надо сказать, что после очередного возвращения в родной город Дмитрий Григорьевич виделся с Кулябко лишь единожды. На второй день по приезду горничная принесла записку, в которой знакомым почерком было указано лишь место и время, без подписи, без карточки – привет из прежней жизни. Но встреча прошла спокойно, как будто два старых приятеля решили выпить кофе после долгой разлуки. Николай Николаевич получил от Богрова заверения в том, что с анархией покончено, равно как и с секретной службой, и, казалось, был этим не так чтоб расстроен. Надо полагать, недостатка в менее щепетильных информантах он не испытывал, а встретился с бывшим сотрудником лишь для проформы, чтобы поставить галочку напротив выполненного рутинного дела.

С той встречи минуло чуть менее полугода, ничем особо не омраченных. Пару раз его навещали старые знакомые из анархического прошлого, но поняв (и хотелось бы верить, что и приняв), что к былому возврата нет и не будет, визиты эти прекратились. Правда, прогуливаясь вечерами по весенним тихим киевским улочкам, Дмитрий Григорьевич иногда ощущал между лопаток неприятный холодок чужого недружелюбного взгляда, а пару раз ему даже казалось, что, обернувшись, он видел какое-то резкое движение по направлению к подворотням, но так как встречи с ним никто не искал, Богров списал все свои страхи и подозрения на расшатанные нервы и заставил себя не искать серую кошку там, где её нет. Жизнь потекла мирным, покойным и, чего уж лукавить, скучным чередом.

Пока в середине августа горничная не принесла новую неподписанную записку.

***

– Дмитрий Григорьевич, вы любите Россию? – вопрос задан был как бы между прочим, и автор его, жандармский подполковник Николай Николаевич Кулябко, даже не поднял при этом на собеседника глаз, сосредоточившись на томившемся в серебряной кастрюльке куске двухрублёвой стерляди, обложенной раковыми шейками.

Богров напрягся ещё больше. Сама назначенная встреча хоть и выглядела неофициальной из-за выбранного места, но понятно было изначально, что позвали его не для того, чтоб справиться о присяжных делах. А разговор о любви к родине грозил перерасти в просьбы, от которых будет трудно потом отказываться.

– Николай Николаевич, к чему эти прелюдии? Вы же знаете, что наши встречи мне в тягость, так давайте сразу перейдём к делу.

– Вы и впрямь не желаете угоститься, в счёт Охранного отделения? Поверьте, кухня в «Шато-де-Флёр»⁸ великолепна, этакий кулинарный симбиоз парижской воздушности и исконно русской основательности. Ну – как знаете. Я же манкировать обедом не привык.

В разговоре возникла пауза, заполняемая лишь журчанием фонтана да позвякиванием приборов о фарфор. Богров твёрдо решил по возможности отмалчиваться и не намеревался помогать подполковнику, но того, казалось, молчание совсем не тяготило. Он был поглощён обедом и лишь изредка бросал на «собеседника» лукавые взгляды. Покончив со стерлядью, он промокнул губы, откинулся на стуле и нарушил-таки тишину.

– Дмитрий Григорьевич, мы с вами довольно давно знакомы. При этом не могу сказать, что я вас очень глубоко изучил. Я видел ваши терзания, но увы, не имею понятия, чем на самом деле они закончились. Вы уверяли меня, что революционный романтизм вам более не мил, и мои сведения это подтверждают. Но тем не менее перед разговором важным мне необходимо убедиться в том, что мы с вами если не убежденные единомышленники, то хотя бы не противники. Скажите, что вы думаете о председателе нашего кабинета министров?