Одолень-трава

Он берёт в руки кисть, осторожно макает в краску. И едва прикасается к сверкающей белизне бумаги, как краска сама плавится задуманным мазком. Всё уверенней и свободней мелькает кисть, от весёлых, ярких мазков сладко сохнет во рту. И вот вырисовывается тетёрка, вся в рыженьких и сереньких пятнышках, с настороженной блестящей бусинкой глаза. Склонилась над птицей рдеющая, обласканная солнечным светом, тяжёлая кисть рябины с тёмно-зелёными перистыми листьями, внизу, на кочке, голубовато-сизая, точно с морозным налётом, черника и тут же алая россыпь брусники в тёмно-блестящей листве. Рядом светлый и чистый ключик прохладно бьёт из-под серых мшистых камней. Пока он рисует родничок, тетёрка с удивлением следит за ним, кося глазом, и едва он отбрасывает кисть, как она, вдруг встряхнув крыльями, с громким квохтаньем взлетает… И тут он проснулся… И, лежа после сна, не разжимая век, с улыбкой подумал: «Не улетишь, теперь всё равно нарисую». Он ещё хотел немного понежиться в постели и вдруг вспомнил: краски! Его словно пружиной подбросило. Он поспешно достал коробку и погрузился в сладостное созерцание своего сокровища.

— Парень, ты бы хоть умылся со сна, — пожурила его мать.

— Мама! — бросился он к матери, на мгновенье прижался к ней. Но тут же, застыдившись, — нежности у них в семье были не в моде, — отошёл к окну.

«Да чего ж я стою? — встрепенулся Гаврюша. — Сейчас же, скорее, скорее!..»

Дрожа от возбуждения, налил в стакан воды, разложил перед собой чистый лист бумаги и задумался. Что же нарисовать? Ах, ну конечно же, нашу реку. Быстро набросал карандашом знакомый до мельчайших подробностей вид с угора: широкий разлив реки, песчаные отмели, берега, поросшие ивняком, вдалеке, на рейде дымят трубами лесовозы, на переднем плане маленький буксир тянет баржу. С трепетом и опаской Гаврюша сделал первый неверный мазок. Вот так! Облегчённо вздохнул и набрал полную кисть краски. И вот уже проступили очертания пароходика, за ним синий простор реки, жёлтый песок, вдоль берега зелёные купы ив.

Закончив рисунок, Гаврюша откинулся, посмотрел на свою работу как бы со стороны и чуть не застонал от огорченья. Ну разве это пароход, разве это река? Все так плоско, темно, какие-то сплошные грязные сгустки и подтёки. Дальний берег лезет наперёд, пароход занял полреки. А дым-то, дым-то! Эх, сколько краски испортил зря! Гаврюша взял новый лист бумаги и снова склонился над рисунком.

На первых порах краски никак не хотели слушаться, разбегались, расплывались во все стороны, бумага от избытка воды размокала и вздувалась буграми. Изображение получалось невыразительным, мёртвым. И самое обидное — совета попросить было не у кого. Ни учителей по рисунку, ни художников в посёлке не было, книг по искусству живописи в библиотеке тоже не нашлось. Приходилось доходить до всего самому.

Гаврюша невольно стал пристальней всматриваться в окружающее и с радостным удивлением замечал теперь то, что раньше как-то ускользало от его внимания. У него словно с глаз сняли пелену.

Как-то они с матерью пилили дрова. Как всегда зимой, стемнело рано. Было тихо и морозно, хорошо и остро пахло смолистыми опилками. Зажглись окна. Куча дров всё росла и росла. Гаврюша разогнул спину и вдруг рассмеялся:

— Мама, посмотри, какой снег!

— Какой такой, парень, снег? — отозвалась безразлично мать. — Белый, обыкновенный, какой же ещё.

— Да ведь он же синий, синий! — закричал Гаврюша и бросился в дом. Он вырвал из альбома лист бумаги, плеснул в стакан воды и, не раздеваясь, набросал карандашом рисунок. И, волнуясь, набрал полную кисть синей краски. «Вот здесь светлей — это сугроб, и здесь снег светлый, и на крыше тоже, — шептал он про себя. — А стены дома тёмно-тёмно-синие. И дерево тоже, и соседский дом. Нет, он чуть светлее, я же помню, он светлее. А в окне жёлтый свет — вот так, и под окном пятна света. А небо темнее снега и чуть с голубизной…» Когда он кончил и отодвинулся — чуть не вскрикнул от восторга! Вечер, синий вечер был на листке! Вот чудо!

— Мама! — кинулся он к матери, вошедшей в избу с охапкой дров. — Мама, глянь-ко!

Мать взяла рисунок в руки и долго разглядывала, улыбаясь.

— Ой, парень, и взаправду зимний вечер. И снег-то синий, как же я раньше-то не видела. — И, привлекая сына к себе, радостно сказала: — И в кого только ты такой, востроглазый, уродился?

Он вывернулся из её рук и бросился на двор.

В вызвездившемся небе тем временем точно приоткрылась волшебная щель, и по бездонной темноте свода лёгким зеленоватым светом пробежала волна сиянья. Сполохи — северное сиянье! И вдруг, точно из рукава невидимого исполина-волшебника, метнулась и пролетела в половину неба огромная ослепительно светящаяся дуга и, словно бешеная, заходила, заметалась, раздергиваясь на ленты зелёного дыма. Сиянье крепло. И вот оно, набрав силы, окрасилось во все цвета радуги и заполыхало, беззвучное, огромное и оттого ещё более величественное и непостижимое. С открытым ртом, запрокинув голову, следил за ним Гаврюша. Сколько раз видел он сиянье зимними ясными ночами, и всегда оно было таким удивительным и таким неповторимым. «Мне никогда не нарисовать его», — с горечью подумал он, и радость синего вечера, которая жила и пела в нём ещё полчаса назад, потускнела, померкла и почти растаяла, стёртая могучим полыханьем великого неба.

Как-то раз, когда Гаврюша рисовал заголовок для классной стенгазеты, к Саньке пришёл дружок Виталий и между делом упомянул, что в поселковой чайной повесили такую картину — закачаешься. Гаврюша не стал вдаваться в расспросы. На ходу накинул пальтишко, и ноги сами, со всей скоростью, на какую они были способны, понесли его в чайную. Задыхаясь от волнения и бега, вкатился он в пропахший щами, блинами и табаком людный зал. Картина висела в углу, над головой буфетчицы. Ныряя под руки, расталкивая пахнущих смолистыми опилками лесопильщиков, пропитанных мазутом и бензином шофёров, он протиснулся к прилавку и впился жадным взглядом в волшебный четырёхугольник в грубо покрашенной бронзовой раме.

Картина была написана не виданными им доселе масляными красками. На ней были изображены овощи и фрукты, из книг он знал — такие полотна называются натюрмортами. Он был сражён — какие там были краски! Они горели, жгли, блестели, переливаясь из одного тона в другой! Вот яблоко — красное, но сколько тут красных оттенков, от очень светлого, алого, до тёмного, густого, как бычья кровь. На бочку яблока блик — да ведь он же лиловый! А зелёные цвета, все новые, и один к одному, как ковёр многоцветный. Вот жёлтый лимон, но разве он только жёлтый? Вон зелень на бочку, и синяя тень, и даже розовые блики от лежащего рядом яблока. А вишни-то, вишни в тарелке, как кораллы в мамином ожерелье! Рядом разрезанный, полыхающий арбуз, которого он никогда не пробовал. Батюшки мои, сколько тут цвета! И всё такое разное, а как всё вместе хорошо да ладно.

Может, час, а может, два простоял он так у прилавка, не обращая внимания на толчки и попихиванья, не замечая чертыханий в свой адрес.

После этого он стал чаще пробовать делать рисунки с натуры, ловя внимательным взглядом все блики, оттенки, переходы цветов, как мог старался перенести их на бумагу.

Чем больше Гаврюша рисовал, тем острее чувствовал, как ему порой не хватает доброго, мудрого совета, направляющей руки учителя. Он знал, что в больших городах есть художественные школы и училища, где ребята постигают искусство рисунка и живописи. «Вот счастливцы! — думал он о таких. — Вот бы и мне… Только куда мне до них», — грустно вздыхал он и доставал свой альбом.

Как-то в класс пришла классная руководительница Тамара Фёдоровна и сообщила, что скоро у них будут уроки черчения и рисования. Вести их поручено новому учителю Ивану Аристарховичу, их земляку. Он недавно вернулся из Ленинграда, где учился последние два года.

Рисование назначили в среду последним уроком. В класс вошли Тамара Фёдоровна и новый учитель. Был он долговязый, худой, пиджак на нём болтался, как на вешалке. Чуть растерянная улыбка освещала продолговатое бледное лицо со впалыми щеками. Тамара Фёдоровна представила учителя классу, а сама присела на заднюю парту.

Иван Аристархович, слегка сутулясь, прошёлся перед партами, кашлянул в кулак, посмотрел на класс и улыбнулся.

— Зимой сорок второго мы держали оборону под Ленинградом, — не торопясь начал он. — Как сейчас помню, появились в наших блиндажах плакаты и среди них один, на котором был изображён ленинградский мальчонка примерно ваших лет. Стоит возле фрезерного станка, в кепчонке, в пиджаке с отцовских плеч, сам-то ростом с вершок — так подставил под ноги пустые ящики. Выраженье — самое серьёзное, весь в работе. На груди медаль — «За доблестный труд». А внизу надпись: «Всё для фронта! Василий Васильевич». Глядим мы с бойцами на этого Василия Васильевича, а в глазах слёзы пополам с улыбкой. Можете себе представить, какие чувства кипели в нас. Да неужели, думаем, позволим фашистской нечисти глумиться над такими людьми. Да никогда в жизни! — рубанул кулаком по воздуху учитель. Спохватившись, он улыбнулся классу, как бы прося у ребят прощения за свою горячность.