Оклик

А когда лежишь на животе, вглядываясь во тьму, фосфоресцирующую снегом, никаких мыслей, лишь клонит ко сну, мелькают лыжной колеей снежные склоны совсем недавнего детства в иной стране, и ты рядом с отцом летишь мимо парашютной вышки, валишься в иссиня слепящие сугробы, похрустывающие ворохами белья только что с мороза, а разговоры взрослых об Израиле кажутся продолжениями античных мифов, которыми ты увлекаешься; и вот ты здесь, на высотах, и под тобою во мгле Айван, Бааль-бек и Дамаск, и Олимп где-то пониже, северо-запад – нее, но здесь далеко не Олимп, а тревога и ожидание войны, а ты еще зеленый и необстрелянный, но на этих высотах – покой после убийственного бега последних недель, а колея детства в иной стране кажется забытым сновидением.

И каждое утро – "боевая готовность с зарей". Кто-то шутит: Асад [80] узнал, что «Шакед» на Хермо-не и решил войну не развязывать.

И снова Пелес, и снова – маневры так и маневры этак.

Ханука. Из патронных гильз сделали восьмисвеч-ник. Поредевший взвод хором запевает "Маоз цур" [81]

Чиркают спичками, зажигают свечи. Шестерых среди вас нет, сошли с дистанции, сгорели, как спички на ветру.

Атака должна длиться считанные секунды: прорвать проволочные заграждения под огнем противника, один на плечах другого свалиться на головы врага, на ходу меняя обоймы, чтобы даже на долю секунды не прекратить стрельбы, по примеру "Гиват атах-мошет", [82] но… что за черт, ни у тебя, ни у Шимона автомат не стреляет.

80

Асад: президент Сирии.

81

Маоз пур (иврит): твердыня, утес…

82

«Гиват атахмошет»: букв. «Холм амуниции» – место, где израильские десантники прорвали иорданскую оборону в Иерусалиме, ведя в узких траншеях лицом к липу с врагом один из самых кровопролитных боев в Шестидневную войну.

– Эти два клоуна, – орет сержант Маркус, – атакуют боевыми патронами, но забыли затворы…

Неделя бронетранспортеров: дни безделья, знакомство с наводящими тоску железными циклопами на гусеничном ходу, в которых предстоит вести бой, если будет война; долгими январскими ночами, выматывающими душу, ковыряешься в их липнущем к пальцам холодом железе.

Завершается тиронут" [83] пятидесятикилометровым походом в Месселию, где еще – учения: просачивания, прорывы, засады. Коченеешь в лежку да с ракетой почти в обнимку – против танка, транспортера, самоходки; холодно до того, что по утрам из крана идут куски льда.

83

’Тиронут" (иврит): Курс молодого бойца.

Завершение "тиронута" салаги отмечают швырянием зеленых своих беретов в воздух, криками "ура", кока-кола пенится шампанским и заедается пирогами под доверительные беседы командиров о том, что это всего лишь распробовали кончик хрена, дальше будет еще слаще.

Но пока, подумать только, первый отпуск и на целую неделю, если ничего не случится. Как истинные верующие, вы хором произносите "Шеихьяну." [84]

Когда в армии служит сын, телефон в доме становится тем ружьем, которое держит в напряжении весь спектакль: выстрелит, не выстрелит. Но в отличие от грохочущего ружейного залпа, самым опасным зарядом в телефонной трубке звучит незнакомый вкрадчиво-тихий голос; на вторые сутки отпуска, когда сын еще не успел отоспаться и возбужденными рассказами сбросить накопившееся в душе, раздается этот голос: полчаса на сборы, у Яд-Элиягу, [85] переброска по тревоге на север.

84

«Шеихьяну» (иврит):Что дожили.

85

Яд-Элиягу: Дворец спорта в Тель-Авиве, около которого стоянка автобусов, увозящих солдат в армию после отпуска.

Везу его по изгибам темных ночных улиц, мимо скверов с парочками в обнимку, мимо ресторана "Ган Эден" [86] , заманчиво поблескивающего иллюминацией, оба молчим, но после, на долгие годы, стоит мне проехать мимо этого ресторана, в памяти всплывает эта ночь, тревога, тяжесть на сердце, наше молчание, знакомые лица его друзей в слабом свете фонаря, едва слышные обрывки фраз, лязг оружия, и автобус, растворившийся за поворотом.

Еще далеко до рассвета, в одном из дворов, близлежащих к нашим современным многоэтажкам, кричит петух, порывом ветра из Яффо доносит плач муэдзина, а подразделение, совершив прыжок на север, уже едет на юг, в Иерухам, где – куда ни кинь взгляд – налево, направо, поперек – один песок, и так это будет долгое время – прыжок на север, прыжок на юг, на Голаны, в Ямит, становишься настоящим бедуином, который, поставив шатер, еще не успевает найти удобное место для тела, как надо шатер сворачивать и двигаться дальше, а пока между делом – на три недели в Тель-Ноф: курс парашютных прыжков.

86

Ган-Эден(иврит): райский сад.

Из автобуса выходят гуськом, задерживая дыхание, озираясь осторожно и с любопытством, прочесывая взглядом ближнее и дальнее окружение. Обступают новичков какие-то вызывающие легкий озноб огромные сооружения, похожие на орудия пыток. Гуськом, словно бы ощущая в этой уже привычной близости спасение, движутся к складу, что-то подписывают, получают какое-то снаряжение, парашют.

Кто-то пытается разрядить обстановку, шутливо роняя: "Виа долороса", [87] – тут же осекается, понимая, что шутка, вероятно, недалека от истины.

87

Виа долороса (лат.): путь страданий, понятие, связанное с восхождением Иисуса на Голгофу, к распятию.

Стоило лишь позволить себе сдаться первому орудию, и пошло-поехало, завертело, в буквальном смысле, вниз головой, перебросило на малые качели: инструктор втиснул себя в пыточное орудие как в "Исправительной колонии" Кафки, чтобы на себе все показать, и звук трущихся металлических шарниров напоминает скрежет гильотины.

Вдалеке поджидают – большие качели, "веер", вышка для прыжков по кличке "Эйхман", а еще дальше маячит – плакат ли, просто ли надпись – "Паам цанхан – тамид цанхан". [88]

88

Паам цанхан – тамид цанхан (иврит): в буквальном смысле «один раз десантник – всегда десантник».

По настоящему тревожное ощущение возникает, когда инструктор вызывает звено из четырех страдальцев на верхнюю площадку для прыжков; первый пристегивает ремни, все ждут команды: "Проверить ремни! Освободить трос и… прыгай!

Прыгаешь, прыгаешь, и каждый раз дергающий удар в шею, под уши, увеличивающий страх перед настоящим прыжком.

Но нет худа без добра: как ни пытались командиры улизнуть от тренировок, им это не удается, и ко всеобщему удовольствию новичков инструкторша по прыжкам с палаческим выражением на лице не дает им продыху. Особенно не везет командиру взвода Лузону (обычно он кричит: "Ма? Ми?", [89] и все втихаря зовут его «Ма-ми-му-у-зон»), совсем отчаявшемуся после двадцати прыжков с «Эйхмана», бесчисленных ударов, и в конце концов ущемившего ногу (все же говорят, не намеренно).

89

Ма? Ми?(иврит): Что? Кто?

Тель-Ноф недалеко от Тель-Авива: иногда ты приезжаешь на ночь домой, с тобой пара дружков, начинается суматоха, выволакиваешь все свои одежды; штаны твои Амиру коротки, Бар-Хену узки, а Шабатон уходит в них с головой, вы уноситесь на Дизенгоф [90] пить пиво или смотреть кино, а вернувшись далеко за полночь, вспоминаете и вспоминаете, перебивая друг друга: "…Помнишь первое «Тридцать секунд, построиться внизу!», сваливается на голову, когда все сидят, разомлев; начинается кавардак, все ищут оружие, почти сшибая друг друга, втискиваются в узкий коридор, давят один другого и некоторых из соседнего взвода, выстраиваются кое-как по три с некоторыми по четыре в середине, команда упала с неба, командира не видно: прячется за стеной: но тут, на лестнице, одаряя всех беспечной улыбкой до ушей, неторопливо спускается Баршиша. Все с ужасом следят за ним: он вдруг останавливается, вспомнив, что забыл оружие, возвращается. И это еще не все: из барака павлиньей походкой важно выходит Швили. Привидение возникает из-за стены: «Скажи мне, Швили, ты почему всегда последний?» Швили секунду взвешивает ответ: «Н-н-но-о, командир, кто-то же должен быть последний, не-е-е?..»

90

Дизенгоф: центральная улица Тель-Авива.

"Швили? В Пелесе, помнишь, команда "Загорелся мотор", хватает лопату и давай швырять песок в мотор бронетранспортера. Тут новая команда – "Противник, 50 влево, вперед", все атакуют цепью, в разгар атаки Швили обнаруживает, что автомат забыл в транспортере, так он лопату наперевес и – "Огонь, огонь, бах-бах…" Атака захлебывается в хохоте, все корчатся по земле, Швили продолжает бой в одиночку…"

"…A помнишь ночную засаду? На Иордане? Лежим почти в воде, в густых зарослях. Холод собачий. Все промокли. Вдруг шум, треск, хрюканье: дикие кабаны, и прямо на нас. Забеспокоились: придется их гнать назад, размаскируем засаду, и тут – помощь с неожиданной и не с той стороны: Надлин, пребывающий в глубоком храпе, выводит такую фистулу, что кабаны, сразу же поняв сигнал, бросаются со всех ног наутек…"

Их тихие голоса, из соседней комнаты проскальзывающие в мой неглубокий сон, долго еще обсуждают только виденный фильм Вуди Аллена, и разговор их затем всегда будет всплывать в моей памяти озвученным сновидением, в котором самое главное, поразившее меня даже во сне, можно выразить так: им смешно и странно, как со стороны, видеть этих слабосильных еврейчиков, маменькиных сынков, вызывающих поощрительный смех самоуверенных неевреев, этот еврейский вариант чарличаплинского человечка.

В шесть утра везу их в Тель-Ноф. На перекрестке у сельскохозяйственной школы Микве-Исраэль, приткнувшись к одиноко бодрствующему светофору, который меняет огни на фоне замершего в дремучем сне Ботанического сада, стоя, спит Кальмар в ожидании нас (таким навсегда запомнится мне этот перекресток).