Оклик
Шрифт:
Восемнадцатого февраля родителей приглашают на первый парашютный прыжок.
День солнечный, прохладный. Не зная точной дороги на Пальмахим, долго петляю среди цитрусовых садов. Все, кто работает в поле и садах, кажутся замершими, греющимися на солнышке.
Наконец упираемся в огромное поле до самого моря, огражденное забором колючей проволоки. Вокруг нас, на зеленых холмах и среди редких деревьев разложился шумный табор таких же, как мы, родителей – с автомашинами, пирогами, выпивкой, дедами, бабками, внуками, и чей-то папаша из итальянских евреев, обладающих повышенной чувствительностью, спрашивает у всех успокоительную таблетку. Небо безоблачно, безветренно, тревожно, и неясно, откуда может возникнуть самолет и появится
Между тем вас везут на летное поле. Выстраиваетесь в шеренгу в напряженном ожидании. Весь этот церемониал, пока приземляется огромный "Геркулес" и вы гуськом втягиваетесь в его брюхо, кажется странным и отчужденным, как в замедленной съемке. Отчужденно медленно длится полет, но вот распахивается дверь, резкий свет и ветер врываются внезапно в темное брюхо самолета.
Напряжение усиливается. И на небе, и на земле.
Папы и мамы, деды, бабки и внуки щурятся в небо, приложив ладонь козырьком ко лбу: "Геркулес" с открытым люком делает один круг, второй, третий; никто не прыгает; на четвертом круге выбрасывается кукла на парашюте: проверяют направление ветра, чтобы не унесло в море; еще один круг и еще одна кукла…
Вы сидите в брюхе самолета, как горошины в стручке, рядышком, в обычное время такие разные, а здесь одинаково зеленые – лицом и формой – великолепная, но значительно поредевшая "двадцатисемерка".
Внезапно команда: "Внимание!
Пустота в желудке, сухость в горле.
"…товсь!"
Прижимаетесь вплотную друг к другу, бодро подмигивая и криво улыбаясь.
И… "Прыгай!.. Прыгай!"
С разрывом в несколько секунд, в провал неба, один за другим. Приближается твой черед. Замираешь над провалом, в десятую долю секунды ощущая горячее дыхание моторов.
"Прыгай!" – толчок в каску…
И ты… в пространстве…
Три секунды, три невероятные – на всю жизнь – секунды – выброс из темного и тесного брюха охватившего тебя ревом Левиафана в ослепительный, режущий глаза, свет неба, в беспредельное пространство с какой-то там, где-то, над головой, сбоку или снизу, неощутимой и в эти мгновения не особенно тебя интересующей землей, три секунды парения, три секунды до раскрытия парашюта, который ударом развернувшегося купола возвращает тебя к реальности. Мгновенный взгляд кверху – над тобою зеленый купол, движение которого отмечает слабое перемещение тонких солнечных лучей. Краем глаза видишь самолет, заходящий в новый вираж, вокруг себя – товарищей, внизу – неповторимой красоты пейзаж; расслабляешь немного ремни на груди, и вдруг земля начинает приближаться с невероятной скоростью. Сжимаешься, готовясь к приземлению. Вот уже. Сейчас? Нет. Может быть, сейчас?.. Кувырок через голову… Купол медленно опадает, покрывая ноги. Лежишь на спине, видишь самолет и ссыпающуюся из него горошинами следующую группу.
Юркие вертолеты, то взмывая, то пикируя, носятся кузнечиками над полем, пролетают так низко, что отчетливо видишь пилота, машущего папам и мамам, в поле отправляется машина "скорой помощи", обеспокоенные мамы гурьбой бегут за ней, но вот уже возвращаются в обнимку с сыновьями, в эти минуты отбросившими обычный стыд и сдержанность, бабки разносят пироги, деды разливают кока-колу, внуки щеголяют в касках, шум стоит невообразимый, а с неба все сыпятся и сыпятся парашюты.
2. Весна 1957
Спасайся, как серна из руки и как птица из руки птицелова.
Слова наушника – как лакомства, и они входят во внутренность чрева.
МАСКИ. СВИДАНИЕ В ГОСТИНИЧНОМ НОМЕРЕ.
ОПОГАНЕННОЕ ВИНО.
МИГ ДО ПАДЕНИЯ. ЧАСЫ НЕСУЩЕСТВОВАНИЯ.
ДВОЙНИК В ГОСТИНИЧНЫХ ЗЕРКАЛАХ: СЛИШКОМ МОЛОДО ОТРАЖЕНИЕ.
НОЧЬ: МОГИЛЬНАЯ ПЛИТА БЕЗНАДЕЖНОСТИ.
НАТУРЩИЦА: ЗАПАХ ПОДАВЛЯЕМОГО СТЫДА.
ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ КАК СОБСТВЕННОЕ КРЕСЛО.
КРУГОВАЯ ПОРУКА ПОДЛОСТИ.
В феврале, после зимней сессии, приехав домой на каникулы, в предвесеннем головокружении молодости, встречах с друзьями, танцах и мимолетных знакомствах, я пропустил мимо ушей сказанное мамой: приезжал какой-то мужчина недели две назад, расспрашивал про меня, сказал, что меня собираются послать на международный фестиваль летом в Москву. Фамилии своей не назвал. Но самое главное, как мама не напрягалась, не могла описать его внешность: он просто ускользал от описания. Мама только запомнила нездоровые мешки у него под глазами, ондатровую шапку и то, что был он средних лет. По неопытности я и на миг не встревожился самим фактом, что человек этот как бы нарочно ускользает от запоминания. В тот миг такое мне и в голову не могло прийти, тем более, что я очень торопился на какое-то свидание.
Начало занятий в марте было вялым, самые толковые лекторы казались монотонными и мы дрыхли в аудиториях под прикрытием учебников.
В такую расслабленную минуту, когда я после лекций спускался по лестнице в вестибюль первого корпуса, мечтая добраться до общежития и завалиться спать, меня явно как зазевавшуюся птицу подстерег секретарь университетского комитета комсомола Слава Кривченков:
– Зайди в комитет, с тобой хочет поговорить один человек.
В углу длинной и темной, как кишка, комитетской комнаты сидел человек в пальто. Поднялся мне навстречу с какой-то сладко-гнилостной улыбкой, пожал руку и подал удостоверение: "Старший лейтенант комитета государственной безопасности Казанков Ипполит Илларионович".
Всю мою сонливость как рукой сняло, и я тотчас и остро заметил нездоровые мешки под его болотного цвета глазами.
– Что-то случилось? – спросил я, глупо уставившись на него.
– Нет, что вы, что вы. Мы просто хотели бы с вами встретиться… Не здесь, не здесь. Давайте так: завтра часа в три я вас буду ждать у гостиницы "Молдова"… с газетой в руках, чтобы вы меня ни с кем не спутали… Такой порядок.
Увидев, что я все еще пребываю в напряженной недоверчивости, добавил:
– Вас рекомендуют на московский фестиваль, так что сами понимаете…
Следующий день был солнечным, поистине весенним, уйма народу толклась на улице у гостиницы "Молдова", только черное воронье, обсевшее деревья сквера и карнизы оперного театра, закрадывалось в душу нехорошим предчувствием, да и Казанков со своей сладко-гнилостной улыбкой, бегающими болотными глазками, мучнистым, похожим на маску лицом, какие бывают у людей, работающих по ночам или страдающих бессоницей, суетливыми пальцами, сворачивающими в трубку газету, на этот раз ужасно мне не понравился. Вдобавок он даже не поздоровался со мной, а лишь заговорщически кивнул головой: мол, следуй за мной. Я шел, глядя в его лоснящийся жирными волосами перхотный затылок, и протест нарастал во мне тяжкой тошнотой.
Мы шли обшарпанным коридором вдоль внутренней стены ресторана, в котором я нередко бывал с ребятами, мятые официанты мелькали, выныривая из каких-то дверей, но все это казалось отчужденным и ирреальным.
Распахнулась дверь. Мы вошли в обычный гостиничный номер. Высокий астеничный человек на вид лет шестидесяти с острым лицом, продолговатой лысиной в обрамлении седых волос, пожал мне руку, повел перед моим носом удостоверением, так, что я лишь успел прочесть: "Дыбня… подполковник"; попросил сесть. Я примостился на стул, лишь теперь заметив, что в номере нет обычных кроватей, только стол, несколько стульев, диван. Откупоренная бутылка вина "Фетяска" стояла на столе. Раскрытая коробка шоколада.