Октябрь

Шумели, били посуду, хлестали в «Спаси господи» самогонку и кишмишовку из чайников, запивая огуречным рассолом, распевали любимую песню:

Самогонщики-шики,Денатуршики-щики,Политурщики-щики.

Обнимались и лобызались, только Растяжного не хватало.

Вечерами Женечка отправлялся в «Тиволи» с тросточкой в руках, отставив мизинец, украшенный громадным оловянным перстнем со скрещенными костями.

Потом он исчез, но вскоре появился общипанный, помятый, жалкий. Попросился на завод, товарищей уверял, что отказался выступать против рабочих демонстраций. Ему поверили — чего-чего, а веры в людей и даже простой детской доверчивости у Семена Кузьмича было в избытке.

Впрочем, на этот раз Телятников говорил начистую: едва эшелон миновал выходной семафор, Женечка выпрыгнул из вагона, бросив карабин, фуражку с черепом и перстень с костями. Его догнали, били, но он вырвался и благодаря резвым ногам вернулся на шабалдасовский завод.

Его станок был уже занят, в слесарню перейти Женечка не пожелал, справедливо опасаясь Луня; в токарный его не пустили, несмотря на покровительство мастера. Предложили было дворовую бригаду, но Женечка заявил: «Не дождутся!» — и устроился табельщиком на проходной.

Никто его не разыскивал, никто им не интересовался. В конторе его покрывали, должно быть, имелась рука, а рабочим было не до него — время выпало трудное.

27

После июльских событий вся власть перешла в руки Временного правительства. Большевистские газеты в столице закрыли, партия уходила в подполье.

В Ставку главнокомандующего генерала Корнилова началось паломничество реакционной военщины, доморощенных и заграничных разведчиков, сколачивался заговор.

Правда, обстановка в городе, в котором проживал Тимош, имела свои особенности — реакция, с упованием поглядывая на Ставку и на Дон, не решалась предпринять что-либо самостоятельно. Местная партийная организация крепко опиралась на рабочие массы, на расквартированные в городе революционные полки; представительство большевистской партии в Совете было значительным, большевистский список № 3 победил на выборах в Совет в самый канун корниловского мятежа. Тем не менее общее положение было тяжелым.

Тарас Игнатович в свободную минуту любил подойти к большой карте путей сообщения, красовавшейся в горнице на почетном месте еще с тех пор, когда водил он курьерский поезд; подолгу рассматривал карту, особенно железнодорожные узлы и прежде всего Петроградский, что-то высчитывал и прикидывал.

Однажды товарищи застали его за привычным раздумьем:

— Что, Игнатович, никак на курьерском в Питер собрался?

Ткач смущенно улыбнулся:

— Сына жду. Сынок у меня в Петрограде…

Иван, как всегда, приехал неожиданно, Тарас Игнатович вернулся поздно. Заглянули товарищи, засиделись по-старинке, остались ночевать, вспоминали, спорили, только было угомонились, а тут побудка. Весь дом переполошился, порога не дали Ивану переступить; как да что, надолго ли, что в Петрограде?

Прасковья Даниловна налила керосин в большую лампу, зажгла ее. Праздник! Так на лице Прасковьи Даниловны и написано: «Не знаю, как для людей, а для матери праздник!».

Да и люди были рады приезду Ивана, всему новому, что привез, особенно тому, что Владимир Ильич здравствует и руководит партией.

Радовала их уверенность Ивана, та внутренняя ясность, которая невольно передается другим и так дорога в дни испытаний, и еще что-то иное, что Тимош не умел иначе определить, как наполненностью, приобщением к великим событиям. Так, в представлении Тимоша являлись доселе миру только отважные исследователи, все, кто нес человечеству новое слово. А нынче этот дух нового осенял каждого, миллионы простых людей.

Просидели до рассвета, не хотелось расходиться. Больше всего запомнился Тимошу рассказ о работе шестого съезда большевистской партии, о выступлении делегатов с мест: в дни, когда партия должна была временно снять лозунг «Вся власть Советам!», когда Петроградский Совет переживал кризис, эти голоса делегатов от всей необъятной земли, заводов и шахт, воинских частей и кораблей всех флотов являлись залогом того, что знамя Советов будет реять над страной.

Иван рассказал о решении, партии относительно Союзов молодежи, о том, как это решение претворяется в жизнь в Петрограде: стихийно возникшие молодежные организации приходили теперь к одному, рабочая молодежь и передовое студенчество собирались вокруг партии.

— Ну, баста! — воскликнул, наконец, Иван. — И так замучил всех вас. — Однако они долго еще толковали и совещались, и Тарас Игнатович о чем-то поспорил с Иваном, первое легкое облачко пронеслось на горизонте. Впрочем, они тут же помирились, вскоре беседа затихла, погасили свет, и Тимош, как бывало мальчишкой, засыпал с сознанием того, что в хате наступил лад и покой. Тимош понимал, о чем спорили Иван и отец, в чем они расходились или соглашались — всё это теперь представлялось ему не самым главным и не столь уж существенным, — всё отступало перед призывом партии:

«Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, крепите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамена партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!»

Проснувшись до света, Тимош первым долгом хватился Ивана — ни его, ни гостей в хате уже не было.

— Проспал царство небесное, — упрекнул Тарас Игнатович.

— Где Иван?

— Пошел товарищей проведать, — поторопилась ответить Прасковья Даниловна, засуетилась, стараясь уйти от неспокойных мыслей. Тарас Игнатович хотел было подбросить словечко, спросить, каких это товарищей решил проведать Иван, но смолчал и уже погодя окликнул Тимошку:

— Скоро гудок.

* * *

На заводе день начался незаметным для всех, кроме Тимоша, событием — Антон Коваль явился на работу в ослепительно начищенных ботинках, щеголевато подтянутых обмотках. В обед он первый подошел к Руденко:

— Прости меня, Тимошка, понимаешь!

Тимош, хотя и смекнул с первого взгляда, о чем шла речь, тем не менее и вида не подал. Коваль по своему расценил молчание друга:

— Ну, ударь меня, — выпялил он грудь, — ударь раз, и крышка!

— Почему только раз? — шутя осведомился Тимош.

— Ну, сколько требуется. Только забудем, что было. Понимаешь, мне не то было обидно… Ну, вообще — я тебе как лучшему товарищу признался, а ты на другой же день к ней…

— Ладно. Довольно. Лучше докладывай: кто на меня наговорил?

— Не надо, Тимош, брось, — у Коваля было хорошо на душе, не хотелось больше ни дрязг, ни ссор, — сами виноваты, что не умеем дружбу беречь.

— А ты не покрывай подлеца, — и Тимош летел уже к проходной.

О чем беседовали они с Женечкой, неизвестно, однако вид у Телятникова после этой беседы был такой, точно он вторично пережил потрясение мира.