Октябрь

— Рабочий человек называется! Драчовую пилу в руки не может взять. Ты взгляни, мальчики у меня пиляют, любо глянуть. Поверхность, она какая должна быть? Как довести ее нужно? Вот так одну до одной притули и чтобы не оторвалась, не падала. Чтобы воздух ее держал. Это работа. А у тебя что?

— Старый я уже, дядя Лунь, учиться.

— Не так старый, как глупый. Руки на верстаке, а думки бог знает где, разбежались.

— Угадал старик!

После гудка в цех заглянул Тарас Игнатович. Никогда раньше этого не было, на заводе Тимош и Ткач встречались как чужие: «здоров!» — и разошлись. Но теперь отец сам подошел к Тимошу:

— Вместе до дому пойдем, — и кивнул Василию Савельевичу, — ты, Савельич, его тут не очень пили.

— Защитники нам не требуются.

— Знаю, что не требуются.

— Ты у себя хозяин, а я у себя, — старый слесарь провел ладонью по рыжеватым с сединой реденьким усам:

— А что, Игнатович, вроде задумался?

— Заметно?

— Сразу, как вошел, увидел, ну, думаю, экстренные известия.

— Заботка есть. Всем нам заботка. Генералы зашевелились. И на Дону, и под Нарвой. Которые раньше попрут, не знаю.

— А которые раньше попрут, те раньше и побегут.

— Боюсь, как бы вместе не сговорились.

— А вместе сговорятся, одной веревкой и обойдется.

— Наверно по-твоему выйдет. Глаз у тебя правильный, Савельич.

— А рабочему человеку ошибаться нельзя. Один раз ошибешься — сто лет потом шею гнуть. Ярмо-то одеть легко. Скинуть трудно.

— Я потому, собственно, и заглянул к тебе. От имени партии. Хорошее дело с ними затеял, — указал Ткач на учеников.

— Да это от завода приказ.

— От завода приказ, от нас наказ: ты их, Василий Савельевич, так приучай, чтобы и винтовку могли починить. Винтовка сейчас для революции — верный товарищ.

— Смекнул, Тарас Игнатович. Смекнул и одобряю. Савельич винтовку знает.

— Тебе от Кудя почтение.

— Э, да ну его, — насупился старик, — приветы передает, а глаз не кажет. Ну, что это, Тарас Игнатович, получается: были друзья-приятели, а теперь что? Отобрали у меня товарища. Один себе сало жарю.

— А может, это ты, Василий Савельич, отстал от товарища? Подумай!

Тарас Игнатович попрощался с Лунем, двинулся было за отцом и Тимош:

— А ты у меня разрешения спросил: идти тебе или нет? — остановил Тимоша старый мастер и тут же отпустил. — Ступай. Завтра чтоб раньше меня в цеху был.

Тимош пообещал, заранее зная, что обещает невозможное — раньше Лупя на завод никто не являлся.

— Не сердишься, что зашел к тебе? — спросил Ткач, когда миновали проходную.

— Зачем, батько, говорить такое.

— Я вот что, Тимоша, дома ты ничего не сказывай, незачем мать зря тревожить — а потихоньку походную сумочку готовь. Ну, там, рубашонок нам пару, харчишки держи на примете. Чтобы сразу, как загудит…

Тарас Игнатович всю дорогу украдкой приглядывался к сыну:

— Радует меня, что ты за дело взялся, — признался он, наконец, — до чего я твой штамповальный не любил, Тимошка, представить себе по можешь.

— Даже очень представляю.

— Глупо про это говорить, каждый станок свое дело делает, своего умения требует. Только у тебя все навыворот получалось.

— От механика это нашего…

— Не от механика, Тимош, а от механики. От чертовой хозяйской механики. Крути — выгоняй. Ничего другого нету. Да, ладно — покончили. А у тебя, Тимош, на душе неспокойно? — спросил вдруг Ткач.

— Да так, ничего… С товарищем поспорил.

— Вот это зря.

— Сам знаю, что зря.

Тимош умолк, опасаясь, что разоткровенничался, затронул чужие личные вопросы. Тарас Игнатович продолжал размышлять над особенностями некоторых характеров, позабыв, с чего начался разговор:

— Вижу, Павел дельный человек, хоть и горяч, зарывается, — ни с того ни с сего проговорил он вдруг.

— Да, он ко всему по-деловому подходит.

— Ты его знаешь?

— Ну, жил у них.

— Плохо, что у тебя квартир много было, — задумчиво произнес Ткач.

— Квартир много, а хата одна. Теперь об этом и вспоминать не следует.

— Верно, Тимошка, — и Тарас Игнатович вернулся к начатому разговору:

— Что про Агнесу слышно? Бываешь у них?

— Не встречал.

— Я потому спрашиваю, — мне Иван про нее пишет, а я не знаю, что ответить.

— Думаю, хочет знать, не изменилось ли в нашей семье отношение к Агнесе.

— Отношение простое: пойдет с партией — наша. Пойдет против партии — голову снимем.

— Но можно ведь и так сказать: пойдет с нами, значит пойдет с партией, не пойдет с нами, оторвется, пойдет против партии. Только то, что вы сказали, это конец, правда суда. А то, что я сказал — правда начала.

— Что же по-твоему?

— По-моему, Иван неправ, хоть сердитесь на меня, хоть что хотите. Неправ потому, что любуется Агнесой, а не любит. А пока он любуется, другие полюбят.

— А по-твоему как же?

— А так, если любишь, так и хату мою принимай и веру, которую исповедую.

— Веру мою принимай! — нетерпеливо оборвал Ткач, — а не лучше ли, когда оба исповедуют одно, к одному стремятся?

— Лучше, ой, лучше! Ну, а если этого нет, тогда что? Отвернуться, отречься, уступить другому?

— Почему у нас было? Почему мы могли найти равного, верного друга, человека одной судьбы, одной цели?

— И я про одну судьбу говорю. Только не всегда она сама в хату стучится, надо ж ее до хаты завернуть.

— Э, парубче, — рассмеялся Ткач, — да ты у нас казак: подхвати девку на коня, да гони коня шпорами! Такое вероисповедывание, что ли?

— Эх, батько, не говорите вы мне ничего про это. Спросили про Ивана, я про Ивана и ответил…

Тарас Игнатович, быть может, прибавил бы еще словечко про самого Тимошку, но они подошли к дому и разговор оборвался, а затем вскоре забылся. Однако он не пропал бесследно. Уже одно то, что они с Тарасом Игнатовичем стали понятней, ближе друг другу, могли поделиться сокровенными думами, сделало жизнь проще, дружнее. Тимош как бы дотянулся до плеча батька, стал на равную ногу, а дому, оказавшемуся без сынов, это было насущно необходимо.

Уверяя Ткача, что не знает ничего об Агнесе, Тимош говорил правду. Он давно уже не встречал ее на Ивановке, и Александра Терентьевна ничего не могла рассказать о ней, кроме того, что Агнеса работала в Совете, ведала вопросами просвещения и клубов, проживала на Никольской, забегала на Ивановскую квартиру мимоходом, по дороге в железнодорожный район.

О Спиридоне Спиридоновиче также знал немного — доходили вести, что Левчук признал свои ошибки, обещал в дальнейшем всё учесть и сейчас работает где-то не то в Юзовке, не то в Екатеринославе по вопросам водоснабжения и благоустройства, но, вместе с тем, все чаще наведывается в местный Совет, появляется на Никольской, в молодежных клубах. Подобные частые наезды с несомненностью предвещали, что рано или поздно, тем или иным путем Спиридон Спиридонович вернется на старые хлеба.