Оллвард. Разрушитель судеб

Сигилла же в этой тьме была все равно что незрячей.

Сейчас она спала, распластавшись по полу в темнице напротив. Сковывающая ее лодыжку цепь позвякивала в тишине каждый раз, когда она шевелилась во сне. Возле решетки в углублении стояла посуда с ужина: пустая чашка и тарелка, вылизанная до чистоты. Судя по запаху, еда была как минимум протухшей.

Условия в королевской темнице оставляли желать лучшего.

Где-то среди тюремных камер и коридоров скрипнула дверь.

Дом с трудом сглотнул слюну, и железный ошейник впился в шею.

«Уже наступило утро», – подумал он.

Послышались тяжелые шаги – единственный звук, который издавали стражники. Сигилла тут же проснулась и быстро села, моргая от света факела, который становился все ярче.

Стражники завернули за угол и теперь приближались к их камерам с дальнего конца длинного коридора; один из них держал в руках поднос. Они оба были бледны и немыты – явно солдаты низкого ранга, готовые на любую работу, лишь бы за нее заплатили.

Как и прежде, стражники не обратили на Дома внимания. Они остановились у камеры Сигиллы, только чтобы с помощью длинной палки извлечь из углубления пустую посуду и заменить ее на поднос с завтраком. Оба тщательно следили за тем, чтобы не оказаться в зоне досягаемости охотницы за головами.

При свете факела темные глаза Сигиллы походили на тлеющие угли. Она с ухмылкой, словно запертая в клетку тигрица, смотрела на стражников.

Тем не менее они провели под землей так много дней, что даже бронзовая кожа Сигиллы приобрела болезненный оттенок. Ее кожаные доспехи исчезли, и она была облачена лишь в измазанную кровью сорочку и рваные штаны. Она сидела, склонившись набок, чтобы беречь раненую ногу – Дом до сих пор не знал, перелом это или обычный ушиб. Если в их многодневном заточении и была какая-то польза, так это время, являвшееся хорошим лекарем.

– Я ранена и слаба, джентльмены. А еще у меня на ноге цепь. – Она рассмеялась и с жадностью потянулась за миской склизкого месива. – Вам не кажется, что палка – это немного чересчур?

Стражники никак не отреагировали на ее слова. Они оба были облачены в кольчуги, прикрытые туниками, и имели при себе по мечу, а также по паре кинжалов. Конечно, ничто из этого не помогло бы им выстоять против Домакриана и Сигиллы, если бы представилась такая возможность.

Однако возможности не представлялось.

Сигилла и Дом определяли время по приходу стражников. Еда всегда была одинаковой, зато солдаты менялись: утром по коридору проходила одна смена, вечером – другая. Сначала они двигались в одну сторону, а потом возвращались назад.

Дом был обездвижен настолько, что не мог даже оставлять царапины на стене, чтобы вести счет дням, поэтому с этой задачей пыталась справиться Сигилла по мере своих ограниченных сил.

– Четырнадцать, – прошептала она, когда стражники продолжили путь по коридору. Пока отблески факела полностью не исчезли, Сигилла взяла в руки цепь и прочертила линию на каменной стене.

Они провели четырнадцать дней в темнице Аскала, погребенные в подземельях Нового дворца. Дом с трудом подавил желание зарычать от безысходности.

– Мы сидим здесь уже две недели, – прошипел он. – Две недели напрасно потеряны.

– Три, если считать дорогу от Джидаштерна, – уточнила Сигилла из камеры по другую сторону коридора. – Но ты большую часть времени провел без сознания.

– Не напоминай, – прошептал он, снова почувствовав пульсацию в висках. Те немногочисленные воспоминания, что сохранились в его памяти, были полны боли.

«Рия. Погибла. – От этих мыслей по его коже поползи мурашки. – А потом… ожила».

Его последние воспоминания о внешнем мире были туманны. Горящий город. Вонь, исходящая от армии мертвецов. Река, лодка, привычная морская болезнь. Ронин, который не позволял Домакриану полностью проснуться, магией удерживая его сознание в похожих на смерть сумерках.

Потом они приковали его к треклятой стене в треклятой камере и позволили ему прийти в треклятое сознание.

Он был благодарен Сигилле за компанию, но даже она, казалось, утратила свой обычный оптимизм. Она горевала не меньше Дома.

Горевала по всем ушедшим.

Каждое «утро» Дом обращался к своим богам, пусть они, возможно, и не могли его услышать. Он молил Эктхейда, бога дороги, сопровождать Корэйн на ее пути.

«Пока выжившие Соратники с ней, она в безопасности, – в тысячный раз повторил он самому себе. – В ее руках единственный Веретенный клинок. А если что-то случится, то Сораса спасет ее, какой бы ни была цена».

Ему приходилось верить в убийцу-амхара больше, чем во что бы то ни было на белом свете. Теперь судьба мира зависела от нее – и от пылкого сердца Корэйн.

Задорное причмокивание, доносившееся из камеры Сигиллы, вернуло Дома к реальности. Он был благодарен ей за то, что она вырвала его из размышлений, пусть и столь омерзительным способом.

– Сегодня завтрак съедобнее? – поинтересовался он.

– Теперь в нем есть мясо, – ответила Сигилла, пожав широкими плечами. Даже без доспехов она казалась огромной, как гора. Камера явно не соответствовала ее росту. – Думаю, при жизни это была крыса.

Дом безмолвно порадовался тому, что был видэром. Тюремщики еще ни разу не кормили его, но он с легкостью игнорировал едва ощутимые приступы рези в желудке.

К сожалению, он не мог сказать того же о положении тела. Каждая мышца на спине негодовала от дискомфорта, наказывая его жгучей болью. Таинственная жидкость капнула в опасной близости от его глаза, и Дом зашипел, снова склонив голову набок.

– О чем поговорим сегодня? – спросила Сигилла, подходя к решетке. В отличие от Домакриана, она могла двигаться: сдавливающие ее щиколотку оковы крепились к кольцу на дальней стене камеры с помощью длинной цепи.

Дом подвинул голову назад, старательно уклоняясь от капель.

– Прошло три недели, – прорычал он. – Возможно, они уже вернулись в Водин. Или поскакали в Каслвуд и добрались до Сиранделя – если, конечно, сумели его найти. Или они поплыли по морю вместе с налетчиками. Или…

– Или Корэйн и остальные Соратники сидят в соседних камерах, запертые в этом лабиринте, как мы, – сказала Сигилла резким тоном и, борясь с кромешной темнотой, попыталась бросить на Дома суровый взгляд. – Или…

Дом сжал руку в кулак – единственное, что он мог сделать.

– Не произноси этих слов.