Ома Дзидай

Локти и кулаки вминали лица внутрь головы. Грудные клетки трещали, отчего кости взрезали сердца и лёгкие. Если удары приходились на живот, лопались кишки, вызывая обильное кровотечение. Челюсти сдвигались набок, рядами выбивались зубы – не успевали упасть одни, как летели другие.

Голыми руками я вырывал конечности из суставов. Двумя пальцами выдирал кадыки и глаза – резко, точно змея, кусающая в прыжке. При падении на колено захрустел не один хребет. Я расшвыривал якудза, и те разламывали столы пополам, вдребезги били посуду, мешались вместе c недоеденной пищей и выпивкой.

На меня десятками опускались мечи, дырявя туловище. Но всё без толку. Счастливчики, которым удалось задеть кумитё, гибли тут же.

За весь бой запомнилось только одно лицо. На глаза попался Ватанабе. Обезумев от близившейся неудачи, он дерзнул лично срубить мне голову. Напрасно.

Не давая ему взмахнуть катаной, я пнул его в голень и переломил кость надвое. Она предстала на всеобщее обозрение. Со-хомбутё завизжал и упал, катаясь по полу. Больше он никогда не встанет сам.

Когда всё кончилось, я очнулся.

Под ногами лежали трупы якудза, местами наложенные друг на друга, купающиеся в смеси крови, пива и саке. Меня самого обрызгало, но всё впитывалось, попадая на кожу, как губка.

Я не завидовал старику Ёдзи. Но не моя вина.

Совсем рядом послышались всхлипы. Я повернулся к молоденькому сансита, который горько плакал, будто сирота. Мальчик опустил меч, дрожа всем телом. Он был на испытательном сроке и скоро должен был влиться в наши ряды. А тут – такое.

Глаза быстро прошлись по его очертаниям от огненно-рыжих волос, собранных в пучок, до носков. Ореховые радужки. Гладкая детская кожа. Всего-лишь двадцать лет отроду. Стройный, как сосновый ствол. Красивый. Еще не смышлёный. Прелесть...

Мне стало жаль его. Он повидал столько смертей в раз, что бывает очень неполезно для неокрепшего духа. Я готов был простить ему предательство. Обнять по-отечески. Уверить, что всё будет хорошо. Если бы он послушался меня.

– Мальчик, – сладострастно улыбаясь, позвал я и осторожно протянул руку вперёд, чтобы не спугнуть. – Швырни катану подальше и иди ко мне.

Намерения были полны добродушия. Однако сансита не поверил в них.

– Прочь! – взвизгнул он и удивительно точно отрубил мне правую кисть.

Взбрызнув чёрной жижей, она упала к его ногам. Юнец выписал себе приговор сам. Я вздохнул, негодуя.

– А вот это ты зря.

Левой рукой насильно выхватил меч. Сопротивление было бесполезно. Он чудом удержался на ногах. Обхватив оружие поудобнее, я вонзил его между нами глубоко в деревянный пол и обломал рукоять от самой цубы[25].

Онемев, сансита наблюдал за мной. Он не заметил, как отрубленная кисть взобралась по спине пауком и, крутанувшись, сдавила ему горло. Задыхаясь, мальчонка зашатался в попытке отцепиться. Но такая хватка была ему не по зубам. Я хмыкнул.

Тем временем на месте культи выросла новая: плоть, хрящи, кости. Сероватая кожа покрыла всё это целиком. Когда рука пришла в порядок, я схватил мальчика за края кимоно[26] и поднял над собой обмякшее тельце. Ожившая конечность ослабила хватку по моему велению, давая наглецу восстановить дыхание. После – она отпала и отмерла за ненадобностью.

– Я мог бы многому тебя научить, – сказал я не без сожаления.

Взгляды встретились. Орех в его глазах тускнел, напоминая грязь по осени.

– Ты сам выбрал, на чём восседать. Присаживайся, будь так добр.

Мальчик ничего не понял, пока его не опустили гузном на катану. Сталь зашипела, принимая его на себя. Как только боль, понятная ему одному, дала о себе знать, он вскричал, что было мочи.

Остатки меча входили всё глубже и глубже, взрезая кишки. Из узенькой ранки закапали частые жирные капли крови с примесью нечистот.

Румянец сошёл с щек. Трещины покрыли белки глаз, обнажая приступ лихорадочного исступления. Слёзы перестали течь. Рот широко раскрылся – оттуда вырывалась сама его жизнь.

Невообразимо жаль. Умирать предстоит глупцу долго. Славный был бы малый. Такой воспитательный вечер бы провели!

– Не держи в себе.

Провожаемый криками, я пошёл к Ватанабе.

Со-хомбутё оставался единственным, кто ещё был в состоянии двигаться. Мучаясь, он ковылял к выходу из чайной. Его упорству позавидует любой. Только толку от неё, как с козла молока.

Перед собой Ватанабе не видел ничего. Просто пробирался сквозь препятствия, кряхтя и постанывая. Забавно было лицезреть, как ходит ходуном выломанная кость. Давненько так не забавлялся: последние года выдались мирными, руки не марались.

В его поле зрения показались мои ноги. Он опомнился и остановился. Лицо поднялось вверх. Он посмотрел на меня, тяжело дыша.

Очень вовремя. Ведь ему на лоб опустилась накопленная слюна и, растёкшись, залепила левый глаз. Заговорщик поморщился, часто моргая.

– Предатель, – презрительно рявкнул я.

Ватанабе вздохнул, понимая, что проиграл. Сказать ему было нечего.

Тянуть телегу дальше не имело смысла, поэтому я ухватил его и стал раскачивать взад-вперед, будто таран. Нужно было метнуть его как следует.

Я слышал под собой нытье со-хомбутё, но значения не придавал. Набрав достаточный разгон, швырнул его в ворота чайной.

Он вопил, летя до цели, и даже сумел выбить их лбом. Это достижение точно стоило ему поломанной шеи. Бездыханное тело вылетело на улицу, в объятия солнца. С предателями было покончено, и я расправил плечи, довольный собой.

– Садара-сама, – скромно позвали меня из-за спины. – Как быть-то теперь?

– Не беспокойтесь об этом, Ёдзи-сан. Я покрою все убытки. Даю слово кумитё.

– Благодарю вас. – По шелесту одежд я понял, что старик откланялся.

Везучий всё-таки человек: в кровавом угаре я мог зацепить и его, и служанок.

Я стянул изодранную рубаху и пошёл на выход.

Опустевшие места нужно было кем-то занять. Подтянуть из хана людей в Масуду. Объявить набор новобранцев. Кулаки сжались при мысли о том, сколько неприятностей доставил проклятый Ватанабе.

Снаружи подстерегала очередная неожиданность. Я встретил человека, которого более не надеялся увидеть в стране заходящего солнца.