Ома Дзидай

Не дожидаясь моей реакции, матрос засеменил к лестнице на палубу выше. Больше я его никогда не видел.

Я не сразу понял, что значила новость. Но трезвости рассудка хватило, чтобы протиснуться обратно в каюту и лихорадочно закрыть дверь на шпингалет. Из груди рвался небывалый страх.

Экстренные ситуации раскрывают тебя настоящего. Так вот какой я на самом деле. Ладонями загребая волосы на раскалённой голове, я сполз по стальной двери и со шлепком уселся подле неё.

Только пробудившись, я построил самые разные гипотезы: столкновение с подводными рифами, атака моря собственной персоной, взрыв пороха на складе, даже рандеву с каким-нибудь реликтовым чудовищем из морских глубин!

Сразу и не скажешь, что было бы хуже. Но самое худшее среди любых нежелательных вариантов – происходящее.

Мне стоило бы подняться наверх и помочь. Это всяко лучше, чем просто сидеть взаперти и сходить с ума, ожидая в страхе.

Но что я мог сделать? Мэйнанист, интеллектуал благородных кровей, ни разу в жизни не державший и заряженного пистолета в руке? Пацифист, никогда не помышлявший об убийстве? Ровным счетом ничего.

Пропитанный безысходностью антураж каюты мало-помалу ускользал из поля зрения. Вместо него фантазия рисовала кровавую баню.

Бой силуэтов. Ведь у противоборствующих сторон не было каких-либо характерных отличий. Мозг не потрудился их воссоздать.

За прошедшие часы в памяти так и не успел отпечататься ни один член экипажа. Пассажиры корабля слились в одну карикатурную персону. О нападавших я ничего не знал. Так что соперники в абордажном сражении представляли собой безликие и безымянные чёрные фигуры.

Вооружившись игольчатыми винтовками и капсюльными револьверами, саблями и ножами, они бились насмерть. Силуэты сплелись в танце. Движения нескладны, лихорадочны, хаотичны. Они горели губительным пламенем.

Аккомпанементом служила тревожная и такая живая музыка убийства. Она преследовала человеческую расу на протяжении всей её истории. И теперь звучала сочнее, чем когда-либо.

Как высекаемые при перебирании струн на гитаре ноты, звучат вопли раненых, крики умирающих и боевой клич пока живых. Искромётный звон металла при столкновении клинков подобен высокому пению дев. Чавкающий глуховатый звук, с которым лезвие прорезает ткань и плоть, напоминает протяжные стоны контрабаса. Громыхание огнедышащих пушек, дымящихся фузей и пистолетов сродни дикому бою тамтамов во тьме керзеканских саванн.

Над сценой бесчеловечного сражения витала аура животного страха. Будто ливень, она падала смоляными каплями вниз, покрывая всех и каждого.

Физиономии фантомов пустовали, но подобия их ртов корчились в неописуемой боли, вторя раненым телам. Слепая ярость вырывалась из глоток как медвежий рёв, говоря о безрассудстве и кровожадности. Таково убиение себе во спасение – отголосок Глухой Эпохи[1], прочно укоренившийся в самой природе homo sapiens.

Воображение разыгралось не на шутку. Непотребное зрелище. Но я не отрицал его натуральную, табуированную красоту.

Я совсем потерял счет минутам. Тем временем все кончилось – и кончилось дурно. В частности, для торутийцев.

***

Кто-то постучал в металлическую дверь каюты, вырвав меня из нескончаемого потока иллюзий.

– Is anybody there?[2] – Послышался из-за двери приглушённый бас. Визитер говорил по-энедийски[3] – на общем в Кельвинтии языке, выбранном как инструмент интернациональных коммуникаций.

Все должно было проясниться. Но нет – еще больше вопросов прибавилось, ответы на которые брать неоткуда. В довесок инкогнито вёл себя вопреки логике вещей.

Это был иностранец. Вряд ли он умел изъясняться на торутийском. В моё личное пространство ворвался неприятель! Мне грозила опасность. В те пару-тройку минут игры в молчанку я думал именно так.

– Мистер Бохарт, Вы тута?

Его вопрос навевал мне мысли сугубо смехотворные в своём абсурде. Казалось, я один был виновен в атаке на «Навту» и всех сопутствующих тому убийствах. Тогда это посчиталось нонсенсом. И только потом заимело смысл.

Затекли ноги. Я непроизвольно дёрнул ими, брякнув об деревянный пол. Аноним понял, что его игнорируют. Рассвирепев, он беспардонно проорал:

– Э, шавка, чё придуривашься, а? Каво пыташься околпачить? Я знаю, шо чи тама. Давай вылетай, пока за ноги не вытащили!

В порыве гнева визитёр не упустил шанс вдарить кулаком по двери со всего маха. Что я могу сказать… сработало. Отрезвляюще так. Я призадумался на секундочку – и понял: лучшим выходом было подчиниться. Во спасение себя.

– Д-да-да, я здесь, – заговорил я несмело. – Ради всего святого, умоляю Вас, не делайте мне больно!

Страх забил бронхи, как мокрота, не давая вдохнуть полнотой легких. С трудом я всё-таки смог загрести воздух ртом и встал с облюбованного места.

Сопротивление было бессмысленно. Раз нападавшие одержали верх над командой корабля, выживание требовало довериться анониму. Альтернативы не было. И я… сполна заплачу запрашиваемую цену. Мне есть за что жить. А умирать – не за что.

– Ага! Кажись, чи умешь по-нашински, – язвительно заключил мужик, грузно потоптавшись на месте. – Хде именно чи щас находся?

– У двери, – промямлил я, стараясь полностью включиться в диалог, как того и требовал инстинкт самосохранения.

– Чи тама в засаде сидишь, чё ль? – расхохотавшись, предположил инкогнито. – С какой-нить тяжелой погремушкой, небось. Не выйдет, приятель. Брось, шоб я слышал!

– В руках ничего нет, честно, – забубнил я в надежде, что тот поверит мне, и мы покончим со всем.

– Хонишь! Чем тама чи тада занимался? Неуж думал, шо эти сосунки вывезут? Сидел и ждал, када сё наладится? Чё за тупица… Каж шаг наперёд надо прощитывать! – предосудительно пустился в рассуждения незнакомец, отбросив подальше серьёзность. – Не суть. Ес и прячешь хде-та в закромах свой бабий револьверчик, ничё у тя не выйдет. Скорее, се в ногу стрельнёшь…

– Револьвера тоже нет.

Прозвучит дико, но поддержание коммуникативного контакта меня успокаивало. Так я мало-помалу уходил от самобичевания и боязни за свою жизнь.

– Харош-харош. Щитай, убедил. Тада сушай. Ес дороха шкура, сделашь сё прально. Медленно, одной рукой открывашь дверь. Высовывашь вторую в проём, шоб я видал. Продолжашь распахивать до упора. Потом – выхошь сам. Сё это время я буду держать тя на прицеле. Давай. И не учуди чаво: слушаться в твоих же интересах.

– Я сделаю, как надо, – ответил я, глубоко вздохнув. – Открываю дверь…