Опустошение

Господи, этот мужчина такой хороший и красивый, особенно когда у него такое расслабленное выражение лица.

Я вернула ему телефон и отвела взгляд, неожиданно почувствовав, словно он может заглянуть внутрь меня и увидеть, что там происходит. Как так вышло, что моя защита начала рушиться, а сердце снова начало болеть при мысли об очаровательном сынишке Ремингтона. Неожиданно боль потери, которую я уже давно не ощущала, сильно ударила по мне. Месяцы терапии не помогли притупить ее. Она всегда была там, медленно кипятилась под поверхностью, ожидая, когда же ее выпустят. И бац!

Часто моргая, я отложила пластиковые столовые приборы на бумажную тарелку и, схватив стакан с вином, сделала несколько больших глотков, надеясь, что это поможет стереть боль, скручивающую мои внутренности.

— Селена?

Я не могла поднять голову. Боже мой, я не могла. Если бы я сделала это, я бы точно разрыдалась.

Ох! Как же я ненавидела моменты, когда случалось подобное. Резкие смены настроения у меня случались крайне редко, но все же случались.

Сильные пальцы обхватили мой подбородок и деликатно приподняли его. К моим глазам приблизились живые зеленые глаза, потемневшие от волнения. Его способность понимать меня была почти пугающей.

— Я слишком быстро выпила вино,— объяснила я, смеясь и аккуратно вытирая слезы с уголков моих глаз.

— Вино, да? — он недоверчиво склонил голову набок, и мне захотелось спрятаться от его изучающего взгляда.

Что-то завибрировало неподалеку, и я потянулась за своей сумочкой, надеясь сменить тему, но Ремингтон убрал руку с моего подбородка и вытащил телефон из кармана брюк.

— Мама.

Выражение его лица немного смягчилось, пока он слушал собеседника на другом конце линии. Разговор продолжался, переключаясь с английского на французский и обратно. Ремингтон выглядел счастливым, иногда посмеиваясь над тем, что говорила ему его мать.

— Я сейчас обедаю. Давай я перезвоню тебе позже, когда буду дома?

Он откинулся на спинку стула, его глаза встретились с моими.

— Да, мама, с женщиной. Ее зовут Селена, — пауза, затем… — да… нет, ты не можешь поговорить с ней... Да, не вовремя.

Он закатил глаза, и вдруг показался мне совсем мальчишкой, полным жизни.

Несколько минут спустя он закончил разговор, убрал телефон в карман и, взъерошив волосы, оставил руку на затылке.

— Мамочка замучила вопросами? — поддразнила я.

Он усмехнулся.

— Она уже некоторое время подталкивает меня к тому, чтобы я нашел себе кого-нибудь. Когда моя мать слышит, что я обедаю с женщиной, ее воображение делает десятиметровый скачок вперед, и она уже видит, как я надеваю кольцо на палец.

Я рассмеялась. Это был совершенно не тот Ремингтон, которого я встретила вначале, скорее тот, о котором мне рассказывал Эндрю.

— Ты вообще ни с кем не встречаешься? Где мать Адриана? — я сдержалась и не стала задавать последний вопрос. Мы так хорошо проводили время, и мне не хотелось портить настроение подобными вопросами.

Какое-то выражение промелькнуло на его лице, но еще до того, как я успела понять, что оно означало, все исчезло.

— Время от времени. Ну что, пойдем? — он сменил тему, встал, собрал тарелки и выбросил их в ближайшую урну, ввинтил пробку в бутылку с вином и протянул мне руку. Я сидела и смотрела на нее, пока он не приподнял вопросительно одну бровь. Возможно, это был вызов.

Я собиралась прикоснуться к нему. Действительно прикоснуться к нему.

Мой пульс стучал в ушах, и я схватила свою сумочку. Когда моя рука прикоснулась к его, я закрыла глаза на несколько секунд, наслаждаясь прикосновением наших ладоней. Он крепко взял меня за руку, и я почувствовала себя в безопасности. Глупо, конечно, но это было действительно так.

Как только я встала, он сжал мою руку и затем отпустил. Мне хотелось, чтобы он снова взял меня за руку, держал ее, но я не могла сама предложить ему это.

— А мать Адриана существует? — все-таки спрашиваю я.

— Нет, — сказал он ледяным голосом, остужая мой пыл. — Она умерла.

Я замерла на середине шага, повернувшись, чтобы посмотреть ему в лицо.

— О, Господи, мне так жаль.

Он изучал мое лицо некоторое время, затем покачал головой и горько рассмеялся.

— Нет необходимости извиняться.

Вот черт. Мне не нравилось, что именно я была виной хмурого выражения на его лице.

По пути к машине мы молчали, я покусывала нижнюю губу, пока Ремингтон молча размышлял о чем-то.

— Я снова потерял несколько очков, да? — спросил он.

Я покачала головой.

— Боюсь, это я потеряла свои. Спасибо за ланч. И мне правда очень жаль, что я спросила тебя о ней.

Он махнул рукой, давая понять, что не желает это слышать, и засунул руки в карманы.

Впереди нас стояла тележка со сладостями, и мне вдруг нестерпимо захотелось сладкого. Надеюсь, мне смогут предложить там что-нибудь вкусненькое.

— Ты не мог бы подождать меня? Мне нужно кое-что купить.

Он кивнул, и я оставила его стоять в тени дерева.

После того как я заказала сладкую вату и отошла в сторонку, пока готовили мой заказ, я вдруг вспомнила о клочке бумаги, который подобрала с пола в лицее. Я вытащила его и нахмурилась, увидев вырезанную из газеты букву К.

И что это, черт возьми, такое? Что может означать эта буква?

Я бросила взгляд через плечо на Ремингтона и убрала бумажку обратно в сумку. Эндрю и тот крупный мужчина выглядели взволнованными, а когда поняли, что я нахожусь поблизости, не захотели продолжать разговор.

— Нашла то, что хотела? — сексуальный голос Ремингтона раздался прямо возле уха, ворвавшись в мои мысли. Его щетина слегка царапнула по моей коже, когда он заглянул мне через плечо.

Я кивнула, указывая на сладкую вату, которую наматывали в огромный шар.

— Сладкая вата — решение всех проблем.

Я забрала вату из рук продавца и расплатилась за покупку. Затем оторвала кусочек и положила себе в рот. Глаза Ремингтона проследили за моими пальцами, как только сладкая вата исчезла у меня во рту.

Он отвел взгляд от моих губ и рассмеялся.

— Это касается и мировых проблем тоже?

— Особенно мировых проблем. Если бы кто-нибудь когда-нибудь только выделил время и послушал меня, мир мог бы стать гораздо лучше,— я улыбнулась, отрывая кусок ваты и протягивая его ему. — Хочешь немножко?

И не успела я убрать руку, как его губы, теплые и влажные, сомкнулись на моих пальцах. Он облизывал их языком, его глаза были темными и игривыми.

О. Мой. Бог.