Орда II

– А ты ведьма, – тут же огрызнулся старичок непонятно на что обидевшийся, всё также отводя большие глаза печальные в сторону.

– А я вообще живой или умер уже? – неуверенно спросил Кайсай ни к кому не обращаясь, но при этом переведя взгляд на Кулика ошарашенного, что, распахнув глаза и рот на деда пялился.

– Ладноть, – печально вздохнул «недодед» обиженно, видно другую реакцию ожидая на своё появление, – пойду я от вас.

И стал уже поворачиваться, как его остановил Кайсай своей фразою:

– Дать бы тебе в ухо, – проговорил рыжий озлобленно.

– За что это? – растерялся леший от таких речей в свою сторону.

– А кто меня надоумил тому придурку глаз подбить?

– Так это… – вдруг стушевался леший да принялся оправдываться, явно не зная, что соврать в своё оправдание, но тут же нашёлся и выпалил, – так сам виноват.

– Я? – недоумению Кайсая придела не было.

– А кто ж? Надо было сразу глаз гасить, лиходею наглому, – распалился резко дед, к рыжему подскакивая да кулачком помахивая, – а потом уж пинай сколь хошь, коль решил потешиться.

– Так это ты недомерок учудил заваруху кровавую? – отодвигая Кайсая рукой в сторону, буквально вклинилась в их разборку Апити взвизгнувшая, разом перехватив инициативу у рыжего уже открывшего рот для ответа достойного.

– Молчи баба! – топнув ножкой маленькой, заверещал дедок в пуп ей уставившись.

Но дело до драки не дошло. Кулик разрядил обстановку своим истеричным хохотом. У того видно напряжение тоже лопнуло да излилось вот таким своеобразным образом. Все трое стоящих посмотрели на него как на дурачка полоумного, катающегося по траве из стороны в сторону и при этом драться, передумали. Кайсай с Апити тоже улыбнулись, заражаясь веселием, а грозный дед-недодед, сложив ручки на груди щупленькой, злобно смотрел на катающегося по траве человека белобрысого.

Наконец Кулик откатался время положенное, снова сел, вытирая слёзы сладкие и со словами: «Вот умора!» посмотрел на воина рыжего.

– Вот видишь, Кайсай, какая жизнь у нас интересная, а ты всё бой да сражения.

Но Кайсай ни подумать не успел, ни ответить на его высказывание, так как тут же его мысли перебил самым беспардонным образом вечно вмешивающийся не по делу «недодед»:

– Кайсай, а ты чё эт голожопым-то скачешь перед девою? Воще чё ли стыд потерял, срамота рыжая? Аль эта дрянь сисястая тута тоже своим колдовством балует?

– Ой. Помолчал бы, старый пень! – тут же рявкнула на него ведьма грозная.

– Тихо! – пресёк Кайсай очередную перебранку затеянную, поднимая при этом руки в знак примирения, – вы, что тут постоянно цапаетесь?

– Ну, почему же, – вдруг резко сменив тон на загадочный, томно проговорила еги-баба красавица, подступив к лешему да нежно погладив его по голове маленькой, от чего тот в раз округлил глазки слезой сверкнувшие да расцвёл в блаженной улыбке на всё лицо.

– Понятно, – подытожил Кайсай с усмешкой загадочной, – пойду, надену штаны походные. Не тягаться мне в этом деле с лешим проказником.

– А то, – самодовольно крякнул дедок, горделиво взглянув на деву улыбающуюся.

С одной стороны, разговор Кайсая с Куликом вроде бы как не удачным был, но с другой, несмотря на всё произошедшее они общаться стали как равные.

Кайсай с удивлением для себя отметил да признал очевидное, что попутчик волей судьбы к нему в начале пути приставленный оказался интересным и не глупым собеседником. В отличие от Кайсая он много знал об обычной жизни и с удовольствием об этом рассказывал. Кайсай же поучал его воинским премудростям, что белобрысый впитывал в себя как песок высохший и в конечном итоге от слов они постепенно перешли к делу ратному.

Спина ещё у рыжего болела да плохо двигалась, отчего в силу полную показать он не мог мастерство бердника, но Кулику и того за глаза хватало выше маковки. Даже с покалеченным Кайсаем у него ничего не получалось, как ни старался да ни пыжился.

Один раз Кулик увлёкся настолько в своём бессилии, что не заметил, как откровенные издёвки молодого бердника, вывели его из себя доведя до белого каления. И не отдавая отчёт своим действиям да разъярившись до состояния быка бешеного, Кулик выбросил ненавистный ему меч акинак, выхватил из пня топор воткнутый, да под горячую руку подвернувшийся. Он с яростным воплем кинулся на обидчика, мечась средь берёз молодых с осинками, то и дело снося стволы тонкие с одного замаха как травины мягкие.

Он не помнил, как долго продолжалось это бешенство, но холодная струя воды колодезной ему в лицо прилетевшая, в раз остудила пыл приводя в сознание и он, тяжело дыша огляделся, будто ничего не узнавая вокруг себя.

Прямо перед ним стояла встревоженная да как всегда голая Апити с ковшом в руках, а чуть поодаль тяжело дыша загибался Кайсай, держась за берёзу руками обоими да прогибая больную спину в мучениях.

– Кулик, – проскрипел воин, от боли постанывая, – из тебя никогда не получится бердника.

Кулик опустил руки ослабшие, всё ещё топор державшие да поник головой белобрысой осознавая свою никчёмность полную.

– Потому что ты берсерк от Троицы, – тем временем закончил Кайсай, улыбаясь дружески, – мне про таких как ты дед рассказывал.

– Я не хотел, – начал Кулик оправдываться, – какое-то затмение нашло. Сам не пойму, как сделалось. Я не сумасшедший. Ты не думай. Я нормальный, в общем-то.

– А кто сказал, что ты псих, с ума съехавший? – продолжил загнанный раненый, – берсерки – это такие воины особые. Топорные тараны на поле сражения. Они в бою боли не чувствуют и проламывают собой любую оборону наглухо запечатанную. Притом дед не раз поговаривал, что в бою к ним близко подходить нельзя ни в коем случае. Они бьют всех без разбору. Чужих, своих им без разницы. Теперь я на собственной шкуре прочувствовал, что действительно без разницы.

Он, улыбаясь обнял Кулика мокрого. Тот зарделся, застеснялся, как красна девица, но тоже улыбнулся довольный похвалой бердника.

– И выбрось ты этот меч. Для тебя он просто тяжесть не нужная, а вот с топором ты мастак. Вот, правда, топор тебе другой надобен. Эх, кабы знал, прихватил бы у деда. Был у него такой в загашнике.

Тут он вдруг встрепенулся, за озирался да позвал неожиданно:

– Дед, а дед. Ты где прячешься?

– Чего орёшь, – пробурчал старикашка плюгавенький, выходя из-за спины Апити.

– Дед, – обратился он к нему с видом будто застал последнего с поличным на месте преступления, – у тебя случайно боевого топора нигде не спрятано? Такого обоюдоострого…

– С чего эт ты, – сделал «недодед» поначалу недоумённый вид глазёнки выпучив, а потом резко прищурился и спросил, как бы с надеждой в голосе, но вовсе невпопад по смыслу спрашиваемого, – а вы чё, уже уходить собрались, охальники?

– А ты уже и гонишь нас, гостей засидевшихся?

– Да кто ж вас гонит, – в раз замялся дедок, отводя глазки в сторону, а всем видом своим показывая, мол валили бы вы побыстрее отсюда по-хорошему, надоели дармоеды, всю жизнь ему мирную взбаламутили.