Ориентализм

599

лантливый ученый, придерживавшийся прискорбно ошибочных взглядов» или «гениальный провокатор, тонкий критик и проповедник ненависти». После всех сложений и вычетов с поправками на пристрастность в ту или иную сторону в сухом остатке оставался образ опасного ума — то есть чего то среднего между профессо ром Мориарти и доктором Фу Ман Чу, ближе ко второму. Поэтому прекращение работы этой мыслительной машины было воспринято с чувством определенного облегчения даже теми, кого считали союзниками, а то и основными потребителями, его продукции. С другой стороны, в неприкрытой радости врагов то и дело проскальзывали нотки невольного сожаления: с его смертью схватка не прекращалась, но становилась менее интересной и более грязной… Так или иначе, равнодушных не было: покойный был слишком одиозен.

1 «Интеллектуал». Импортное словцо замаячило в умах «дорогих россиян» в начале девяностых, когда остатки советской интеллигенции кинулись, как крысы, бежать из потерпевшего крах сословия и искать себе новое место. «Интеллектуал» в ту пору звучало почти так же солидно, как «брокер» и много обещало — например, хлебное место в каком нибудь think tank'е. Получилось по другому: те, кто успел пробиться на относительно умственную работу (в «пиар» или «политтехнологи»), быстренько открестились от менее удачливых собратьев. Словцо же «интеллектуал» потеряло в рейтинге, зачахло и в конце концов сдохло от первой же шутки: злоязычный Виктор Пелевин в очередном романе написал, как десять тысяч советских интеллигентов целовали зад красному дракону, но втайне мечтали о зеленой жабе, которая, по слухам, платит за то же самое в тысячу раз больше. И зеленая жаба пришла, но выяснилось, что ей не нужны десять тысяч целовальников, а нужны три специалиста по глубокому минету — которые теперь и называются этим самым словом на «и».

600

На исторической родине зеленой жабы понятие «интеллектуал» подразумевает нечто прямо противоположное. Как правило, это высокоавторитетный (а иногда и высокопоставленный) нонконформист, добившийся признания в какой нибудь области отвлеченного знания, или, как стало мод но говорить после Бурдье, «обладающий значительным символическим капиталом». Этот символический капитал он вкладывает в общественную активность. Но в отличие от позиции общественного деятеля в прямом смысле этого слова — агитатора, горлана, главаря, будущего начальника — позиция интеллектуала может быть обозначена как «social criticism»: подрыв и разоблачение мифов, расчистка поля, на котором когда нибудь — Бог даст — начнется новое строительство. Таким образом, интеллектуал — прямая противоположность «лидера», его темный двойник. Он никогда не создаст, скажем, политическую партию (или он перестанет быть интеллектуалом), но его книги и выступления повлияют на будущих адептов идеи. Впрочем, интеллектуалы довольно часто прибиваются к свите какого нибудь сильного человека — да и сами сильные люди зачастую испытывают по отношению к высоколобым нечто вроде заочного уважения. Последствия бывают разными, но, как правило, не очень удачными — судьбы проданного в рабство Платона или отвергнуi того Макиавелли в этом смысле показательны. Но интеллектуалы не чураются и самостоятельных жестов, пока они остаются жестами. Жан Поль Сартр, гуляя по оккупирован ному Парижу, воображал, что он участвует в «резистансе», который, в свою очередь, тоже был полувоображаемым мероприятием… Можно при желании собрать гербарий: традиционные жесты интеллектуальной гегемонии, например, «разговор с Властью на равных», «несломленную гордость» (или «сломленную», тоже хорошо смотрится), шепоток «а i Впрочем, главными врагами интеллектуалов обычно оказываются другие интеллектуалы: они очень любят обвинять друг друга — иногда сквозь столетия. Чтобы не бегать за примерами: многие, наверное, помнят курьезную по своей злобности книжку К. Р. Поппера «Открытое общество и его враги», где проводится прямая линия от Платона к Ленину.

601

все таки она вертится» или громыхающее «здесь я стою и не могу иначе», истина, что дороже Платона, etc, etc. Некоторые из таких жестов могут — в соответствующих обстоятельствах — обрести смысл и значение, иной раз перерастающие исходный замах. Эдвард Саид, профессор Колумбийского университета, культуролог и историк литературы, автор двадцати с лишним книг и сборников и бесчисленного множества статей и эссе, пианист и оперный критик, кроме того — бывший президент Американской Лингвистической Академии, член Американской Академии наук и искусств, Королевского Литературного Общества, Американского Философского Общества, обладатель многочисленных наград, почетных званий и отличий, включая двадцать докторантур honoris causa в различных высших учебных заведениях по всему миру, и прочая и прочая и прочая… а также палестинский активист, член Палестинского национального совета и главный консультант по делам Палестины в Соединенных Штатах, радикальный журналист, критик сионизма, телезнаменитость, публичной оратор, прозванный «врагом европейской цивилизации» и «профессором террора» — был в этом смысле образцовым интеллектуалом.

2 Эдвард Вади Саид (Edward Wadie Said, A"IaeC~N"I 'O'U'i"I) ii родился 1 ноября 1935 года в Иерусалиме, в богатой арабской iii семье протестантского вероисповедания, придерживавшейся консервативных взглядов. «Консервативных» здесь не означает «ортодоксальных» в религиозном или политическом знаii Он был пятым ребенком в семье, но первым мальчиком — то есть долгожданным первенцем. iii Этим обстоятельством, а также ярко выраженным англофильством семьи, объясняется не слишком характерное для араба имя мальчика. (Кстати сказать, семейная фамилия никак не связана с распространенным арабским sayyid ('O'i"I) — то есть уважительным прозвищем, даваемым потомкам Мухаммеда по определенным линиям).

602

чении этого слова, и уж тем более — в смысле слепой приверженности традициям. Отец Эдварда, богатый и успешный бизiv несмен Вади Саид, был вовсе не против того, чтобы его сын приобщался к ценностям западной цивилизации. С 1943 года семья б'oльшую часть времени проживала в Каире, считавшемся тогда чрезвычайно вестернизированным. Юный Эдвард ходил в хорошую школу, брал уроки музыки у хороших учителей, занимался гимнастикой и вел довольно свободный — насколько это было возможно в то время и в той среде — образ жизни. С детства он говорил на двух языках, перv vi вым был английский, как у Владимира Набокова. Однако каждое лето отец, не слушая протесты сына, насильно увозил его в маленькую ливанскую деревню, где он жил жизнью обычного крестьянского мальчишки. Грязь, вонь, жара, тяжелая и неинтересная крестьянская работа — все это, по мнению отца, должно было намертво впечатать в сознание ребенка, что он, несмотря ни на что, был и остается арабом. Впоследствии сам Саид признавался, что эти поездки доводили его до настоящего психического истощения. Обнаженные корни этничности выглядели не слишком привлекательно и дурно пахiv Семья Саидов владела «The Palestinian Education Company», торговавшей книгами, бумагой и канцелярскими товарами. Дело считалось крупным и достаточно прибыльным. Вади Саид (родившийся в 1895 году в Иерусалиме) руководил каирским филиалом компании. До того он успел пожить в Штатах (где стал американским гражданином). В Америку он уехал в шестнадцать лет, чтобы не быть призванным в турецкую армию, воюющую с болгарами. Но трусом Вади Саид не был: не желая воевать за турок, он честно сражался во Франции в составе американских войск во время Первой мировой. v В семье Саидов на арабском говорили, только обращаясь к прислуге. vi Параллелизм судеб этих двух очень непохожих людей обращал на себя внимание многих исследователей. Это касается буквально всего — начиная от темы изгнанничества и кончая профессией. Набоков в Корнельском университете занимался тем же, чем Саид в Колумбийском: был профессором литературы. В конце концов, главную книгу Саида можно в каком то смысле сравнить с «Лолитой»: мировую известность она приобрела именно в качестве «шокирующее талантливого произведения», заговаривающего о запретном, но на высокой ноте, нивелирующей и в то же время оттеняющей скандальность содержания.

603

ли. Это оставило свой след: несмотря на все биографические и идейные предпосылки, Саид так и не прельстился обычным арабским национализмом, с присущей ему идеализацией «простой жизни». Скорее, он чувствовал себя амфибией, жителем двух миров, арабского и современного — а еще точнее, несостоявшейся арабской современности, ближневосточного модерна. Это же предопределит и его сложное отношение к Израилю — что впоследствии послужит причиной разрыва с ООП. Тем местом, где «современное» и «арабское» соединялись в неразрывное целое, стал для него Иерусалим, точнее — северная часть квартала Тальбийе (Talbieh), где у семьи был vii большой двухэтажный дом. Здесь необходима ремарка — поскольку речь пойдет о genius loci. Квартал Тальбийе (ударение на «и») появился на карте Иерусалима в 1922 году. Когда то это были владения православной церкви. Однако, после революции в России обедневшие церковники были вынуждены сдать землю в viii концессию — на очень длительные сроки. Тальбийе был малозаселенной местностью между старым Иерусалимом и монастырем Святого Креста. Местность облюбовали богатые нееврейские семьи, в основном арабские и отчасти армянские. При этом церковь принципиально не сдавала землю в аренду мусульманам, так что население Тальбийе составляли в основном арабы христиане разных толков (что не такая уж и редкость в библейских краях). Район считался элитарным, и атмосфера в нем была не хуже, чем в Каире: европейские развлечения (элитные клубы, рестораны, кафе), модные наряды, вольная и безопасная жизнь. vii Современный адрес: Иерусалим, ул. Бренер, 10. О проблемах, связанных с домом Саидов, мы расскажем чуть позже. viii Кстати сказать, сейчас это создает ряд запутанных юридических проблем: в принципе, есть основания требовать возвращения этих земель церкви, благо сроки подходят. ix Историю этого любопытного учреждения у нас обычно знают не слишком хорошо. Поэтому позволим себе небольшое историческое отступление.

604

ix В ту пору святой город был британским: Лига Наций подтвердила английские права на Палестину мандатом на История ЛН ведет начало от 1 й Гаагской мирной конференции 1899 года. Она была созвана по предложению Межпарламентского союза — международной организации, основанной английским активистом рабочего движения Уильямом Кримером и французским политэкономом Фредериком Пасси. Они оба считали полезным создание структуры, препятствующей возникновению войн, хотя и по разным причинам: Кример утверждал, что войны ухудшают положение трудящихся, а Пасси учил, что войны невыгоды экономически, то бишь противоречат интересам имущих. (Оба впоследствии стали лауреатами Нобелевской премии мира). Впрочем, дело не склеилось бы без участия и посредничества эксцентричного американского миллионера филантропа Эндрю Карнеги. Впоследствии именно американской то помощи Лиге не хватило. Конференция собрала 100 делегатов из 26 стран. На ней был создан Постоянный третейский суд, он же Гаагский трибунал, на который возлагались надежды как на «гарантию слабого против сильного». Как мы все прекрасно помним, в 1993 году решением Совета Безопасности ООН (читай — американцами) был создан другой «Гаагский трибунал» — для нужд прямо противоположного свойства. Так или иначе, на этой «статусной тусовке» были озвучены основные принципы, которые в дальнейшем легли в основу ЛН — принцип коллективной безопасности, регулирование споров между странами через переговоры и внешний арбитраж и т. п. На той же конференции выдвинулся как деятель международного масштаба Леон Виктор Огюст Буржуа (Bourgeois), французский политик, социалист и масон, впоследствии — основной критик вильсоновского плана ЛН и ее же первый председатель. После Первой мировой войны означенные идеи оказались востребованы странами победительницами. На Парижской мирной конфе ренции (продолжавшейся больше года: 18.01.1919–20.02.1920, с перерывами) было принято решение о создании Лиги Наций. Это решение стало результатом переговоров «Большой Тройки», то есть руководителей трех стран победительниц: Дэвида Ллойд Джорджа (Британия), Жоржа Клемансо (Франция) и Вудро Вильсона (США). Окончательно же все утрясли в Версале, когда подбивали бабки. Инициатором создания Лиги был Вильсон. Он же спроектировал практически все основные институты ЛН. В частности (но для нас это очень важная частность), именно Вильсон был изобретателем так называемой системы подмандатных территорий. Она позволяла поделить между собой бывшие владения Германии и распавшейся Османской

605

управление палестинскими территориями — вплоть до окончательного решения еврейского вопроса согласно духу и букx ве декларации Бальфура. Английские чиновники предпочитали селиться в Тальбийе — так что «настоящие белые люди» там не переводились. Там же, как правило, располагались консульства европейских стран. Короче говоря, место было продвинутым. Это касалось даже архитектуры: почти все империи, не придавая этим землям статуса колоний: к тому времени колониальная идея изрядно выдохлась. Лига была неплохо задуманным проектом, но он как то не задался с самого начала. Так, из за недовольства американского сената версаль скими соглашениями американский Сенат в марте 1920 г. отказался ратифицировать Версальский договор. В результате США даже не вошли в состав Лиги Наций — которую сами же и создали. Президента Вильсона разбил паралич. Паралич разбил и Лигу: несмотря на определенные успехи в предотвращении мелких конфликтов, она не смогла ничего поделать с германскими претензиями. В 1939 году Лига перестала играть какую либо роль в международных делах. Формально она была распущена в 1946 году. Многие созданные Лигой организации вошли в ООН. Стоит еще добавить, что Герман Гессе — о котором мы вспомним в свое время — в «Паломничестве в Страну Востока» вскользь упоминает «предательство Вильсона», в котором он видел «гибель демократической концепции человечества» — видимо, речь идет о тех самых планах. x О декларации см. примеч. 63 к главе 3 книги. Стоит сказать еще немного о дальнейшем. Декларация была сигналом к началу британской военной кампании в Палестине под командованием лорда Эдмунда Алленби. В его войсках были солдаты «Еврейского легиона» — группы евреев добровольцев из Англии и США. В первый день праздника Ханука в 1917 году британские войска вступили в Иерусалим. Всего через месяц после подписания Декларации Бальфура Палестина была отнята у турок (кроме севера страны, остававшегося турецким до сентября 1918 года). Так Палестина стала британской де факто. В 1920 году Британия потребовала от ЛН мандат на управление Палестиной и получила его 24 июля 1922 года (он вступил в действие 29 сентября того же года). Тогда же началась массовая еврейская иммиграция в Палестину: в течении двадцатых годов на эти территории въехало около ста тысяч евреев. xi Немецкое ответвление модного в те годы архитектурного конструктивизма.

606

дома были выстроены в новейшем по тем временам европейxi ском стиле «баухаус», но с арабским колоритом — ажурными решетками, арками и т. п. Для сравнения вообразите себе башню Татлина с псевдорусскими балясинами и луковичными главками… Впрочем, дом семьи Саид выглядит на этом фоне довольно средне — конструктивизм в самом неинтеxii ресном его варианте. Это не помешало впоследствии сделать его символом потерянного рая — еще одна набоковская тема. Саид часто вспоминал дом, последний раз, кажется — в xiii автобиографической книге «Без пристанища», об изгнании и изгнанничестве. Образ родного дома был для него чрезвычайно важен — как и образ тех, кто его этого дома лишил: в 1948 году семейство Саидов не вернулось в Иерусалим из очередной каирской поездки. Причиной тому была победа Израиля в первой арабо израильской войне.

3 Снова немного истории. Глядя из XXI века, арабо израильский конфликт кажется предопределенным чуть ли не на геологическом уровне: ведь «это же так естественно», что арабы и евреи ненавидя друг друга. На самом деле конфликт развивался постепенно и был спровоцирован вполне материальными причинами. В двадцатые тридцатые годы еврейские активисты ехали осваивать «землю без людей». Люди на земле, однако, жили: xii Зато он представляет известную историческую ценность: в этом доме некоторое время жил еврейский философ Мартин Бубер. xiii Eduard Said. Out of Place. A Memoir. Vintage Books, 2000. xiv Вопрос о том, сколько именно палестинцев жило на этой земле к началу ее заселения евреями и кем именно они себя считали, достаточно сложен — поскольку обе стороны заинтересованы в искажении фактов. Согласно израильским источникам, Палестина была малонаселенной страной, а количество местных жителей к 1900 году не превышало 100 000 человек, при этом они не сознавали себя единым народом. Однако, лорд Керзон (противник политики Бальфура и арабофил) утвержал, споря с известной декларацией: «Мы имеем дело со страной, кото