Острые углы

— И вы решили, что теперь я вам не нужен, — сделал свой вывод Лёха.

— Нет. Твоя мама не захотела тебя отдавать, не смогла с тобой расстаться. Материнский инстинкт очень силен. Она привязалась к тебе еще до того, как ты родился. Только женщина может понять, что такое носить ребенка… Разве можно отнять ребенка у матери? Поэтому мы оставили всё, как есть. А когда сестра умерла, естественно, забрали тебя к себе… И растили как своего сына.

Ксения Романовна мельком глянула на Леру, вроде как ожидая понимания с ее стороны, как от женщины. Но Лера никак не отреагировала на этот ищущий поддержки взгляд.

— Ну да, зачем что-то менять… — Полевой продолжал изливать свой сарказм. — Пусть запасной будет. На всякий случай.

— Ты не запасной. Ты его старший сын, и он никогда вас не разделял, — твердо сказала Ксения Романовна.

На Лёшку эти слова не произвели впечатления, и он злорадно рассмеялся:

— Не-е-ет, я не был его сыном. Юлик его сын, а я подкидыш. Племянничек, который всю жизнь был ему всем обязан.

— Это не так… — тётушка снова попыталась возразить.

— Это так. Видимо, я не настолько хорош, чтоб меня сыном можно было назвать. Недостоин хотя бы знать, что у меня есть отец, — сказал глухим от душившей злости голосом.

— Да скажите же ему правду! — не выдержав, вмешалась Лера.

— Я правду сказала, — растерянно проговорила тётушка. — Всю правду, как она есть… Больше мне сказать нечего.

— Другую правду! Не эту сопливую историю о том, как вы хотели детей, а потом не стали забирать ребенка у матери. Правду скажите. Что трус ваш Палыч, — привычно низко и хлестко сказала Лера и перевела взгляд на Лёшку: — Да струсил он, Лёш, смалодушничал. Не смог признаться, что он твой отец. Хотел до самого последнего дня остаться для тебя авторитетом. Благодетелем хотел быть в твоих глазах, побоялся, что ты отвернешься от него, разочаруешься. Боялся он вот таким тебя увидеть и того, что сейчас у вас в семье происходит. Поэтому и не сказал ничего.

Тётушка опустила глаза, не подтверждая эти слова, но и не оспаривая. Когда выразила желание уйти, Полевой не стал ее останавливать.

— Леший, ты ведь знаешь, что в этой ситуации я лучше всех тебя понимаю, — сказала Лера после долгого молчания. — Я точно знаю, что ты сейчас чувствуешь.

— У него была возможность сказать мне правду, но он этого не сделал. Значит, о том, что умирает, он сказал, да еще и молчать попросил. А теперь я должен всё это разгребать.

— А кто, кроме тебя? Юлик? Мы оба знаем, что вот как раз твой Юлик только и способен, что дзен на Бали ловить. И Палыч это прекрасно знал. Так что и речи не может быть об отказе от наследства. Ничего ты подписывать не будешь.

— Думаешь, я ради красного словца это сказал?

— Как раз наоборот. Я уверена, что ты как сказал, так и сделаешь. Поэтому и говорю. Даже не думай. Всё, что отец тебе оставил, — твое по праву рождения. Я уверена, что он и правда вас не разделял. И доверял тебе даже больше, чем Юлику. Потому и рассказал о болезни. Чтобы ты был готов принять всё на себя после его смерти.

Лешка уселся на диван и потянулся к бутылке.

— Тебе пить нельзя. Это не шутки.

— А кого это волнует?

— Меня волнует. Я же твоя жена.

— Если ты жена, какого ж ты хрена тогда дома не ночуешь?

Лера смутилась его обвинительного тона.

— Столько разом навалилось, я, честно, думала, что тебе сейчас вообще не до меня.

— А я разве говорил, что мои семейные проблемы как-то мешают нам жить вместе? Сказки не рассказывай.

— Дело не в тебе, если ты об этом, — тихо сказала она.

— О-о, коронная фразочка, — невесело рассмеялся Лёха. — Давай. Сегодня день откровений. Твоя очередь.

— Что ты хочешь от меня? — агрессивно ответила Лера на его претензии. Всё в ней бунтовало и сопротивлялось этому разговору, тем воспоминаниям, которые он пробуждал.

— Хочу, чтобы ты перестала делать вид, что ничего не случилось. Хочу, чтобы ты сказала, что на самом деле чувствуешь. Что теперь между нами не так? Ты не хочешь быть со мной? Винишь меня, что я оставил тебя? Что?

— Полевой, я тебя сейчас ударю за эти слова. Может, это тебя отрезвит. Мне не нравится, когда ты такой.

— Не нравится — уходи, — сказал он резко.

В установившейся тишине было что-то мучительное и тягостное.

Лера встала и ушла. Полевой остался сидеть взбудораженный и притихший.

Сердце его бешено колотилось. Ждал, когда из прихожей донесется звук захлопнувшейся двери, но что-то громыхнуло в спальне. Вскочив, он рванул туда.

— Если бы хоть что-то из всего сказанного было правдой, я бы не пришла. Ничего не изменилось между нами. Просто я как будто замерзла… и никак не могу отогреться.

Она говорила о том, что ей холодно, но сдирала с себя одежду так, будто задыхалась в ней от жары. Будто и футболка, и брюки, и даже белье мешали дышать.

Он разделся, сгреб ее в объятия и повалил на кровать. Лерку тут же пробрала дрожь. Он стал целовать ее лицо. И шею, и плечи, и грудь. Голодно, жадно.

Что-то острое было в его ласках. Грубое, животное.

Губы целовал — не давая дышать, прижимал к себе голое тело — без возможности пошевелиться.

Их обоих моментально охватила дикая похоть. С головы до ног пронзило острое возбуждение, но в нем крылось гораздо больше, чем примитивное желание получить сексуальное удовольствие. Это была дикая потребность воскреснуть, вылечиться. Они так остро нуждались друг в друге, что поцелуи получались влажные и болезненные. Он прикусил ее губу. Или это она его случайно укусила…

— Ты мне нужна. Никогда так не делай…

Она не успела что-то ответить. Он снова стал целовать ее, и его язык оказался у нее во рту. Ладони скользили по животу и груди. Вжимались в кожу, ощупывали каждую впадинку, словно изучая заново.

Он перевернул ее на живот и поднял на колени. Его грудь прижималась к ее спине. Дыхание обжигало затылок. В ее памяти вдруг всплыла та отвратительная сцена в домике, но длилось это недолго, потому что ни тот мерзавец, ни эти воспоминания были уже над ней не властны.

Только один человек в мире владел ею. Только он один мог заставить забыть обо всем. Только ему она принадлежала и была с ним.

Лера чувствовала его твердую эрекцию, прижавшуюся к ягодицам, но сначала он ласкал между ног пальцами и только потом, когда ее стоны перешли во всхлипы, когда и самому сдерживаться было уже невозможно, Алекс вошел в нее.

Первый же толчок вызвал в низу живота горячий спазм, и Лёшка приостановился, переводя дыхание. Лера застонала, прося не останавливаться, и он снова начал двигаться.