Открытие

И, действительно, проходит ещё час, и он видит знакомую машину и сквозь смотровое стекло узнаёт шофёра в запылённом суперфосфатом ватнике. Но почему машина проезжает несколько дальше и разворачивается, словно ей предстоит путь обратно в город? Павлик спешит на дорогу, поднимает руку. Машина останавливается, и шофёр выходит из кабинки.

— Не повезло тебе, парень, — говорит он, разглядывая багаж своего пассажира. — Придётся денька три в городе пожить. А ну, давай грузи свой ящик в кузов, мы с тобой в райисполком сейчас подъедем.

Павлик ничего не понимает. Почему он должен три дня жить в городе? Это невозможно. Ведь с утра надо сажать землянику. А через три дня будет поздно. И сроки пройдут да и рассада испортится. И зачем ему ехать в райисполком? Если у шофёра там есть дело, то пусть едет, а он найдёт другую попутную машину. И решительно говорит:

— Я домой поеду!

— На чём, интересно, ты поедешь?

— На какой-нибудь машине.

— Ни на какой машине ты не поедешь! Никакая машина в твою Ольховку не пройдёт. Паводком размыло дорогу у самого моста… Так что садись и слушайся меня.

Павлик послушно садится в кабинку. Он не замечает ни картонки с фуражкой, ни пакета с чертёжными тетрадями, ремнём и циркулем. Его покупки подпрыгивают, бьют по рукам и коленям, мешают шофёру.

Машина останавливается около райисполкома, и шофёр вводит Павлика в комнату, на дверях которой написано: «главный агроном». За столом черноволосый человек — это и есть главный агроном, но шофёру не сразу удаётся рассказать ему про Павлика. На столе три телефона — один местный, другой районный, третий областной. И звонит то один, то другой, то все три сразу. Наконец наступает тишина. Главный агроном узнаёт, как Павлик попал в город, какой у него груз и почему он не может теперь уехать в Ольховку. И еще не успевает шофёр всё рассказать, а старший агроном кивает головой, — «всё ясно, всё понятно», — и подаёт Павлику бумажку.

— Деньги есть? Хорошо! С этой бумажкой пойдёшь в Дом колхозника, там остановишься. Рассаду снеси обратно на опытную станцию — скажи, я велел. Как только наладится телефонная связь, — сообщу о тебе. Как будто всё? Впрочем, нет! Каждое утро будешь являться сюда! На поверку! Понятно?

На улице шофёр прощается с Павликом: «Не горюй, парень, три дня пролетят, не заметишь».

В другое время Павлик прожил бы в городе не три дня, а хоть целую неделю. Он бы нашёл, что тут делать! И в мастерских ремесленного училища побывал бы, и в кино походил бы, и рыбу у плотины электростанции половил. А что сейчас ему делать? Сдать рассаду и ждать, когда можно будет ехать обратно? Но ведь Егорушка ждёт его сегодня. Ведь завтра утром надо высаживать землянику. Нет, надо что-то придумать, чтобы добраться до Ольховки. А вот как добраться? По шоссе не проехать… Может быть, по окружной дороге? Он знает, такая дорога есть. Через лес, мимо старых вырубок, за ними болото, а там уж начинается Ольховский бор. Только разве там машина пройдёт? Там и на лошади не проедешь. Особенно по болоту.

Неожиданно Павлик останавливается. Он как будто смотрит, где ему ближе пойти на опытную станцию. Вот здесь по тропе или через берёзовую аллею? На самом же деле он думает о другом. По окружной дороге не проехать, но по ней можно пройти. А что если двинуться пешком? Ящик легкий, его картонка с фуражкой и маленький пакет ещё легче, так чего же он стоит, раздумывает? Подумаешь, пройти двадцать пять километров! Так ведь это до сельсовета, а до сада девятнадцать! А до Ольховского бора ещё меньше — тринадцать! Нет, он не будет сдавать обратно рассаду и жить три дня в Доме колхозника тоже не будет. А сделает просто: ящик на плечо и в дорогу! И, легко подняв свой ящик, Павлик идёт по тропке, не доходя опытной станции, сворачивает на просёлочную дорогу и направляется к ближнему лесу.

Павлик шагает спокойно, зная, что надо беречь силы, итти так, чтобы не натереть ногу, не намять ящиком плечо. А ещё, чтобы была короче дорога, не надо думать о ней. Ну вот почему бы не спеть что-нибудь? Мало ли песен! И он идёт и поёт. И с песней он входит в лес. А в лесу солнце, в лесу весна. И Павлику кажется, что это не он, а сама весна идёт по лесу и поёт весёлым звонким голосом.

Дорога тянется по песчаным боровым местам и шагать по ней легко. Но всё же там, где просека выходит к озеру, Павлик опускает свою ношу. Надо дать отдохнуть рукам. Но долго отдыхать нельзя. Надо снова трогаться в путь. И он идёт в обход озера. Сколько он прошёл — три, четыре, пять километров? Кругом лес и лес, ни столбов, ни вешек — поди узнай! Но всё равно, сколько ни пройдено, впереди еще не мало километров. Только одно плохо: всё чаще и чаще приходится перекладывать ящик с плеча на плечо и останавливаться. Ну да ничего. Не маленький он — выдержит.

Павлик идёт лесной просекой и смотрит на небо. Солнце стоит высоко. А который сейчас час? Не больше пяти. Но в то же время ему кажется, что он идёт страшно долго, идёт каким-то бесконечным лесом.

Павлик хочет опустить ящик, чтобы присесть на старую поваленную ель, и вдруг падает. Ему смешно: споткнулся чуть ли не на ровном месте — о какую-то ветку. Но когда он встаёт, то чувствует боль в правой ноге. Что с ногой? Он делает шаг, другой, и от боли садится на землю. Наверное, подвернулась нога. И как это он упал? Так обидно, что хоть плачь.

Припадая на больную ногу, Павлик продолжает свой путь. Дорога идёт через вырубки и спускается к болоту. За болотом виднеется песчаный берег и сосновый бор. Павлик всматривается в сплошную стену вековых сосен, и лицо его светлеет. Да ведь там, за болотом, начинается Ольховский лес. Вот перебраться через болото, а там останется пять-шесть километров. Совсем пустяк!

Павлик осторожно спускается к болоту; под ногами пружинит мох, хрустит прошлогодняя трава. Сыро, из-под ног сочится вода. Надо итти очень осторожно. Он продвигается, держась ближе к кустам и деревьям. И одна мысль: только бы перейти болото, а там дома. Из Ольховского леса уж как-нибудь дотащится он и до самой Ольховки. И вдруг чувствует, что не может двинуть ногой. Нет, не больной, а здоровой. Нога словно приросла к болоту. Её затягивает трясина.

С трудом Павлик вытаскивает ногу, делает несколько шагов и начинает погружаться в болото уже обеими ногами. Он не знает, что ему делать. Не раздумывая, сбрасывает с плеча ящик, освобождает руку от своих покупок и падает на сырой мох. Неужели кругом топь? Он отползает и пытается подняться. Но сделать это невозможно. Едва он хочет встать на ноги, — как чувствует, что погружается в болото. Он снова отползает. И тут только вспоминает, что бросил ящик с рассадой. Как же быть с ящиком? А как быть с картонкой, где фуражка? И с тетрадями для черчения?

Ползком Павлик возвращается обратно. Он перевязывает ящик, освобождает длинный конец бичевы и делает петлю. Ну вот, он сможет накинуть верёвку на плечо и осторожно ползти через болото. Но что делать с фуражкой и тетрадями? Он привяжет их к ящику. Вот так привяжет, сверху. И снова Павлик продолжает свой путь. Он ползёт, приподнимается, проверяет, не кончилась ли топь? Но под ним попрежнему болотная зыбь коварное страшное чудовище, готовое поглотить его. И он движется вперёд. Движется, подтягиваясь на руках и отталкиваясь коленками. Его тужурка вся вымокла, волосы выбились из-под шапки, лицо багровое от усталости и пота. Он ползёт, словно плывёт в воде: то ложась на одно плечо, то на другое. И через каждые тридцать-сорок шагов останавливается. Тогда, уткнувшись лицом в жёсткую прошлогоднюю траву, он несколько минут лежит без движения.

А потом снова продолжает свой путь. Болят коленки, руки, спина. И тут еще сзади за что-то зацепился его груз. Павлик оглядывается. Ящик? Нет, это не ящик, а его покупка запуталась в кустарнике. Он подползает к кусту и удивлённо смотрит перед собой. В шагах пятидесяти как будто лежит человек, в фуражке ремесленника. Но тут же Павлик догадывается: там за кустом его новая фуражка. Жалко, очень жалко! Пусть она немного великовата и налезает на уши. Но зато как идёт ему! Он уже готов вернуться назад, но раздумывает. Нет, нельзя из-за фуражки рисковать ящиком с рассадой. Шутка сказать, туда ползти метров полета да обратно…