Открытое море

– Да.

Нелли выбрала пирожное со взбитыми сливками и зеленым марципаном. Штеффи заказала себе чашку кофе и шоколадный бисквит.

Настоящие взбитые сливки. Нелли держала их во рту, а они таяли. Нежные сливки, горьковатый шоколад и сладкий марципан - чудесный вкус.

На какое-то время Нелли почти забыла о вернисаже. Но едва она слизнула остатки сливок, как у нее заныло под ложечкой.

– Штеффи, - сказала она, - как думаешь, Карита очень рассердилась?

– Рассердилась ли она? Какое тебе дело до нее? Она так с тобой обошлась!

– Светлая картина красивая, - пробормотала Нелли.

– А вторая?

– Все равно, ты зря раскричалась. Все смотрели на нас.

– Ну и что?

Глядя на выражение лица Нелли, Штеффи сменила тон.

– Прости, Нелли. Мне и правда не стоило кричать. Но я просто взбесилась! Я хотела тебя защитить.

Нелли кивнула.

– Знаю. Я не сержусь на тебя.

– Хочешь переночевать в городе? Я позвоню тете Альме и скажу, что ты останешься у меня.

Нелли с радостью осталась бы у сестры. Но она знала, что утром Штеффи переезжает. Это был ее последний вечер в семье Карлссон. Наверняка они хотели провести его вместе.

Она покачала головой.

– Я поеду домой. Проводишь меня на пароход?

– Само собой. У нас есть еще два часа. Можем погулять или сходить в кино, если есть дневной сеанс.

– В кино?

В голосе Нелли прозвучал ужас. Пятидесятники [ 13 ] запрещают кино.

– Извини, - сказала Штеффи.
– Я забыла. Не будем понапрасну гневить Бога. Лучше прогуляемся. Погода чудесная.

Они вышли из кондитерской: небо было безоблачно, солнце припекало. Сестры отправились по Авеню к площади Гёта.

13

Пятидесятники - евангельские христиане, последователи пятидесятничества, одного из направлений протестантизма.

– Тут праздновали окончание войны, - сказала Нелли.
– Я помню.

– Да, - ответила Штеффи.
– Сегодня исполняется ровно шесть лет с того дня, как началась война.

– Сегодня?

– Да.

– Если бы войны не было, - спросила Нелли, - интересно, как сложилась бы наша судьба?

– Мама осталась бы жива.

Нелли почувствовала, что настал удачный момент для вопроса.

– Штеффи, а папа тоже умер?

– Не знаю, - ответила та.
– Я не знаю, Нелли. Но никто не смог его разыскать.

– Тогда он, скорее всего, умер.

Штеффи не ответила. Она взяла руку Нелли и сжала в своей ладони.

– Поехали куда-нибудь, - предложила старшая сестра.
– Например, в Слоттскуген.

Они вышли из трамвая и по дорожке пересекли широкий газон. У подножия холма, на вершине которого находится пруд с тюленями, торговали воздушными шарами и ветряными вертушками.

– Хочешь вертушку?

Нелли помотала головой. Она уже взрослая.

Морем и рыбой запахло еще до того, как они подошли к пруду. В зеленоватой воде плавали тюлени.

Нелли видела тюленей у острова, но так близко и так много сразу - никогда. Звери ловко двигались в воде, ныряли, переворачивались на спину и обратно на живот. Время от времени то один тюлень, то другой высовывал из воды голову и оглядывался по сторонам.

Бедные тюлени - сидят в пруду, вместо того, чтобы свободно плавать в море!

Девочки еще долго гуляли по парку Слоттскуген, разглядывая самых разных животных - лосей и оленей, лошадей и коз, осторожных лисиц и щеголеватых павлинов.

Время пробежало незаметно, осталось всего полчаса до отплытия парохода Нелли.

Штеффи проводила сестру к Деревянному пирсу и дождалась, пока та поднимется на борт. Помахала Нелли рукой. Судно отчалило. Штеффи стояла на пирсе до тех пор, пока пароход не скрылся из глаз.

Глава 39

Комната, которую снимала Штеффи, находилась в подвале частного дома. Хозяйка долго извинялась, но Штеффи это нисколько не смущало: летом на острове она всегда жила в подвале - остальные комнаты сдавали дачникам. Окна располагались высоковато, в целом же комната была уютной и довольно светлой, по крайней мере сейчас, в погожие сентябрьские дни.

Штеффи было непривычно, приходя домой, оказываться в одиночестве. Ужин она не готовила, довольствовалась чаем и бутербродами, зато взяла привычку обедать в больничной столовой для персонала. По воскресеньям Штеффи неизменно ждали к обеду Карлссоны, если она не уезжала на остров.

Одиночество навевало Штеффи грустные мысли. Ей казалось, что такая жизнь теперь никогда не кончится. Каждое утро Штеффи будет просыпаться и собираться на опостылевшую работу, каждый вечер будет возвращаться в комнатку с чужой мебелью и керосиновой плиткой. Наверное, у нее никогда не будет настоящего дома.

На острове у тети Марты с дядей Эвертом хорошо, но она не может там оставаться. Она выросла и должна обеспечивать себя сама.

Через несколько недель после переезда на новую квартиру Штеффи разрешили навестить Юдит в клинике для душевнобольных в Лилльхагене. Она отправилась туда, купив по дороге апельсин.

Штеффи едва помнила вкус этого оранжевого фрукта. В годы войны апельсины не продавали. Но вот совсем недавно прибыл первый корабль с апельсинами и еще один с бананами. Как-нибудь в воскресенье, когда цены немного упадут, она купит бананов и угостит малышей Карлссон. Штеффи представила себе лицо Нинни, впервые в жизни пробующей нежный сладкий банан.

Апельсин обошелся недешево. Но Штеффи хотела порадовать Юдит.

Пересаживаясь с трамвая на автобус, Штеффи, наконец, доехала до клиники. Корпуса больницы были новые, светлые и современные. Штеффи сказали, в каком отделении лежит Юдит, и пропустили в длинный коридор, по обе стороны которого тянулись ряды дверей. Откуда-то доносились тихие причитания. Резко пахло лекарствами, стерильностью и еще чем-то удушливым и сладковатым.

– Вы к кому?

Санитарка в голубом платье и белом фартуке вышла из палаты и остановилась перед Штеффи.

– Я пришла навестить Юдит Либерман.

– Она в гостиной, - ответила санитарка.

Пройдя метра три по коридору, она обернулась:

– Вам туда.

– Спасибо.

Гостиная располагалась в конце коридора. Комната была просторная и светлая. Но стоило взглянуть на сидевших в комнате женщин, как ощущение спокойствия и порядка сразу пропадало. Одна медленно и обстоятельно рвала газету на узкие полоски. Другая задрала подол сорочки и с недоумением рассматривала свои чулки. У третьей вдруг случился приступ. Она вскочила, принялась кричать и срывать с себя одежду. Санитарка вывела ее прочь из комнаты. Женщина плевалась и сквернословила, но покорно следовала за ней.